по изданию - страница 104
Присутствующие сидели как парализованные. Они чувствовали близость чего-то таинственного и ледяная дрожь пробегала по их телу.
- Смотрите на стол! - сдавленным голосом шепнул Ричард.
Глаза всех обратились к большому круглому столу, заваленному книгами и бумагами.
Над столом вращался белоснежный, с синеватым отливом, как бы сделанный из ваты шар. Вращение сопровождалось потоком искр, исходивших из шара с потрескиванием точно из Лейденской банки. Вдруг все угасло. Слышалось шуршание бумаги, падение на стол какого-то предмета. Чуть дыша, все оставались на своих местах. Ричард первый пришел в себя, бросился к столу и увидел лежавшую на нем пачку бумаг.
Он бегом вернулся к лампе и наклонился к рукописи, почерк которой был ему знаком.
- Это сообщение Альмерис! - радостно вскричал он.
Нежный, как жалоба эоловой арфы, звук нарушил молчание, воцарившееся после слов Ричарда. Среди комнаты появилась прозрачная тень, имевшая вид живой женщины, одетой в белые одежды и окруженной, как плащом, длинными золотистыми волосами.
- Я свободна! До свидания в нашем общем отечестве! - прозвучал слабый и глухой голос.
Видение улыбнулось и сделало рукой прощальный знак. Затем, тихо колеблясь, поднялось и, казалось, расплылось в воздухе.
Несколько часов спустя, когда все немного успокоились, Ричард взял связку бумаг и прерывавшимся голосом прочел подробный рассказ о смерти Эриксо и о последней сцене между ней и Аменхотепом, которые мы уже поведали читателю.
Прошло полтора года со времени описанных нами событий. Мы находим Ричарда и профессора в замке Леербах, куда барон удалился после смерти тестя, последовавшей от апоплексического удара. Оба они сидели перед большим бюро, на котором стоял сфинкс, а по бокам его портреты Альмерис и Эриксо.
Барон сильно постарел. Серебряные нити пестрили его черные волосы, а на лице лежал отпечаток глубокой и мрачной грусти. Очевидно, необыкновенное приключение, героем которого он был, оставило глубокие следы как в его душе, так и на его теле.
В эту минуту он задумчиво перелистывал большой том в роскошном переплете, на котором золотыми буквами было напечатано: «Тайны пирамиды в Гизе».
- А все-таки, Ричард, я думаю, что мы глупо поступили, напечатав наши приключения: никто нам не поверит, - заметил профессор.
- Все равно! Ведь уже в стольких вещах сомневались, которые впоследствии оказывались истинами! - с улыбкой ответил барон. - Ведь и Галилею не верили. Я следую его примеру и говорю - «Epur si muove!»
PAN id=title>
Крыжановская В. И. Два сфинкса
по изданию "Два сфинкса", изд. "Товарищество", С-Петербург, 1916
Часть I Любовь принцессы. Глава I
В одном из кварталов Мемфиса, вдали от густо населенного центра древней столицы, стоял красивый дом, окруженный большим садом. Дом этот был возведен на самом берегу Нила, на искусственном холме, откуда открывался чудный вид на противоположный берег и на пестревшую судами реку. С террасы, обнесенной балюстрадой, виднелась царившая над городом «Белая крепость», - храмы, дворцы и обелиски которой отливали золотом и пурпуром под лучами заходящего солнца.
За домом, примыкая к саду, тянулся большой, обсаженный пальмами и смоковницами двор, служивший, очевидно, мастерской скульптору, так как по нему разбросаны были глыбы гранита, глины, базальта, виднелись разбитые статуи, а под навесом, у стены, стояли уже законченные произведения. Посреди двора, на высоких пьедесталах из черного базальта, возлежали два сфинкса, а перед ними, на складном табурете, сидел творец их художник, очевидно только что закончивший свою работу.
Это был молодой еще человек, лет под тридцать, чисто египетского типа, высокий, худощавый, стройный. Бронзового цвета лицо его, с большими черными, бархатистыми глазами, тонкими правильными чертами и густыми, почти сросшимися бровями - дышало энергией; маленький, красиво очерченный рот, с едва опущенными уголками, придавал ему горделивое выражение, а широкие подвижные ноздри слегка сгорбленного носа указывали на пылкие страсти.
В эту минуту он мечтал и взор его терялся в пространстве. По застывшей позе его самого легко можно было принять за прекрасную статую молодого бога, вышедшую из-под его же резца.
Наконец, скульптор встал и с восхищением взглянул на стоявших перед ним сфинксов. Чудной работы, они поражали необыкновенным богатством отделки: главы их были покрыты белыми, эмалированными полосатыми клафтами - голубое с золотом у одного и зеленое с золотом у другого, а лбы украшали цветы лотоса - голубой и розовый. Лепестки были так нежны и так хорошо сработаны, а золотые пестики так тонки и гибки, что цветы можно было бы легко принять за живые.
Лицо одного из сфинксов изображало самого художника, лицо же другого - женщину, редкой красоты. Губы статуй были слегка окрашены, а вместо глаз вставлены у одного сапфиры, а у другого изумруды. Блеск камней и их прозрачность придавали каменным изваяниям необычайную жизненность, что-то демоническое. Каким образом гранит был эмалирован и как к полосатым клафтам были прикреплены цветы лотоса - все это составляло секрет художника, с улыбкой гордого самодовольства любовавшегося своим творением.
Но несмотря на все совершенство, каким отличалась работа этих двух сфинксов, древний египтянин нашел бы многое, что сказать против них: несколько веков назад такое исполнение их, вместо похвалы, стоило бы художнику сурового наказания.
Искусство в Египте было подчинено неизменным, признанным священным правилам, от которых нельзя было отступать, не навлекая на себя обвинения в кощунстве. Поза, размеры членов и орнаментовка - все было точно предусмотрено и обусловлено.
