Наглое игнорирование (СИ) - страница 105
— Когда я их оскорблял, товарищ капитан? — обиженно вопросил он.
А когда Берестов напомнил, удивился еще больше.
— Так это не оскорбления никак. По-ихнему "кардаш" – это родственник, братец. А "елдаш" – сверстник, приятель. Что в этом обидного?
— А финны?
— Товарищ капитан! Финны – враги были. И они действительно лахтари. Сколько раз они доказывали, что – мясники. Вы ж сами читали! Во всех газетах было.
Начштаба покряхтел, понимая, что попал пальцем в небо, что для начальника всегда неприятно. Спросил – довезли ли немца летчика, докуда надо?
Тут уже закряхтел неловко сам Волков. И взглядом по полу завозил:
— Удрал немец. Сиганул через борт, а эти два елдаша растерялись от такой прыти, спохватились поздно, он уже в лес убежал, там и бежать-то было всего ничего – по краю ехали. И вместо того, чтобы по кабине постучать, они молчком сидели, пока не приехали. Ну, да это их проблемы. Жаль, конечно, что не ранен был. В жопу раненый джигит – далеко не убежит, — хохотнул Волков и тут же посерьезнел.
Берестов пожал плечами. Собственно, с медсанбата спроса никакого быть не должно, конвойные сами кругом виноваты, в конце концов – спохватись они сразу – вполне могли бы и задержать летчика, Волков – ушлый лесовик, по запаху бы засранца нашел. Ну а так… Ищи его теперь, этого аса. Досадно, конечно, но можно надеяться, что черта лысого он к своим переберется. Хотя, тут такое творится, что всякое может выйти. Ладно, черт с ним, с немцем. Вопросительно поглядел на старшину.
Тот опять приосанился, глянул орлом и негромко заговорил:
— Тут такое дело, товарищ капитан. Вы ведь говорили, что нам бы неплохо пушку притрофеить для большего спокойствия медсанбата?
— Ты фуфку прифес?! — удивился искренне начштаба. Зная Волкова, он нимало бы не удивился такому раскладу. Старшина на секунду задумался, потом с огорчением, что не оправдал надежды начальства, покаялся:
— Нет, пушку я не нашел. Пока. Вот двинемся вперед – раздобудем. Пока – другое. К пушке расчет нужен. Я своего земляка встретил по дороге. Грузовик от пехоты. У них ось полетела, а он артиллерист. Их так раскатали, что ихний медсанбат черт знает где, если цел, вообще конечно. Наводчик толковый, говорит в последнем бою семь танков подбил. А врать он не гораздый, я по довоенному времени знаю, — воодушевленно сказал старшина.
Капитан кивнул, глянул выжидательно. Волков победоносно усмехнулся и мигом притащил за собой изволоханного в земле, трясущегося человека в рваном обмундировании, чем-то напоминавшего забитую бродячую собаку. То, что у человека забинтованы голова и руки, только усиливало это странное впечатление.
— Вот, товарищ капитан, сержант Кутин, наводчик!
Берестов поморщился. Намекающе глянул на старшину. Тот спохватился, что больно уж вид у его земляка затрапезный – не доглядел, что надо было бы хотя б землю с одежды стряхнуть. Черт, торопился очень, а товар надо лицом представлять! Да еще и трясется земеля мелкой дрожью и говорит с трудом – то ли контузия, то ли с переляку.
— Виноват, товарищ капитан, живо в надлежащий вид приведем, — браво исправился старшина, как бы показывая всем своим естеством, что вот сейчас немедленно вскочит и помчится с земляком к уставным красотам.
Начштаба еще раз поморщился и махнул коротко рукой, пресекая этот прекрасный порыв. В отличие от тыловых деятелей, капитан знал на своем опыте, что такое танк и потому бравые рулады тыловых журналистов, живописующих различные подвиги вызывали у него сильное раздражение, не сказать злобу к этим певунам. То, что эта человеческая руина перед ним подбила семь бронированных машин ясно говорило о том, что нужен парень тут. Очень изменился с Финской войны капитан и хотя, по старой памяти, его уставное понятие красоты и великолепия возмущалось, но практика сокрушила эстетику. Ему и его медсанбату была нужна пушка. Теперь он это знал. Когда прикатил бронеавтомобиль сегодня екнуло сердце, на секунду – одну, но показавшуюся длинной и потому очень страшной, померещилось, что это – немецкий бронетранспортер прет в облаке пыли. И заломило зубы от представления – что натворит стальной гроб своими пулеметами. Морок тут же исчез, а холод на сердце остался. Нужна пушка. Именно на такую легкую железяку, которую не пронять винтовкой и пулеметом. Но к пушке нужен толковый расчет, иначе грозное орудие останется куском железа. Пушка требует не абы какого ухода. Плюс нужно хорошо учить артиллеристов.
То есть очень много мороки. Пострелял, а стрелять придется, без тренировок – никуда, несколько человек два или три раза прочистят длинный ствол, потом смажут смазкой. Дальше нужно ухаживать за оптикой и, возможно, нужны несколько видов смазки – для канала ствола, поворотного механизма и затвора. Красить ее опять же надо. При этом она бросается в глаза, в отличие от нештатного пулемета, который почистили и засунули в ящик. Пока был Берестов пехотным командиром – он не очень себе представлял, что такое пушка, знания и уважение пришло, когда его до войны учили на полигоне уму-разуму.
Пригляделся к артиллеристу, поежился, как от озноба, и к испугу Волкова, поморщился еще раз. Старшина разволновался, что капитан не верит в героические деяния земляка, ну, не выглядят так бравые сокрушители немецких танков, судя по кино и плакатам. Черт, не догадался хотя бы пыль и землю выбить из гимнастерки наводчика, торопился, как на свадьбу, дурень! Естественно, невдомек Волкову было, что морщится его начальство по другой причине, не знал о способности капитана видеть по лицу собеседника, что тому жить осталось недолго. И на осунувшейся физиономии этого наводчика Кутина как раз все признаки были как на ладони. Это всегда капитана нервировало, шло вразрез с положенным материалистическим мировоззрением, не укладывалось в положенные рамки. И особенно бесила стопроцентная точность этого проклятого чутья.
