«То было давно… там… в России…» - страница 301
— Чего… не скажу, — отвечает Тараканов, — списывай. Чего тут… только место — заросль, кому нужно? Сюда никто и не ходит. По осени тут волки воют. Тута и не рыбачут, вся река лесом завалена. Осыпь… Так и называется — пустошь.
— Чего тут… — подтверждает приехавший со мной Василий Княжев, рыболов, и как-то недовольно смотрит на поставленную палатку. — Место самое скушное. Лучше бы у мельницы стали, все же там какое ни на есть жительство…
— Ну, так значит, через три дня приеду за вами, — говорит Тараканов.
— Вот, на дорогу, — говорю я ему, наливая стакан водки.
Он пьет, закусывает колбасой и, смеясь, говорит:
— Эка охота у вас списывать эдакое-то… Пустошь и пустошь — боле ничего.
Он, простившись, тронул телегу, завернул с лужка в лес и скрылся.
— Вот что, — говорю я Василию, — надо костер развести. — Чайник повесим, чаю попьем. Калачи в корзинке достань, ватрушки, да фонарь надо зажечь. Я напишу это место… вот месяца серп вышел.
Василий взял топор и пошел в лес рядом за полянкой. Среди тишины позднего вечера слышен был стук топора, а по заводи ровно кричала выпь, точно кто дул в пустую бутылку.
Разложив складной мольберт, я достал холст и краски и пристроил фонарь. Василий тащил из лесу сухие деревца, складывал их у речки, подложил можжуху — и костер запылал.
Темным силуэтом возвышался лес по обрыву, и красиво узорились ветви темных елей на фоне зеленого потухающего неба. Четко светил серп месяца, и было что-то таинственное в природе — какой-то далекий край, родной, отрадный…
Василий принес стакан чаю.
— Ну-ка, достань, — говорю я, — там коньяк есть, в чай немножко польем.
Василий живо пошел в палатку.
— Налей себе, а то что-то ты приуныл…
— Нет, я ничего… Конечно, у вас дело такое… картины сымать… — говорил Василий, пив чай с блюдца, — по правде ежели сказать, место — ох, скушное, да и ведь и жутко…
— Чего жжутко-то, ведь у нас ружье, револьвер…
— Да ведь кто знает…
— Ну, Василий, достань-ка колбасу, в кастрюльку ее — пожарим на костре, поедим горячего с хлебом.
— Это можно… — говорит Василий и бежит в палатку.
Лес совсем потемнел, все изменилось. Я убрал палитру, кисти положил на траву около палатки, холст вставил в ящик. Думаю: «Как это днем покажется…» Люблю я писать ночью, но ошибаешься…
Только я потушил фонарь и хотел выйти из палатки, Василий смотрит на меня темными глазами и так серьезно говорит:
— Слышите, зарядите ружье… Чего-то ходит недалече по бугру-то…
Я взял ружье, зарядил картечью и вышел. Мы оба слушаем. По той стороне в самом деле что-то потрескивает. Костер тускло освещает осыпь обрыва. Ясно слышу — кто-то лезет между сухими елями… Ничего не видно…
И опять полная тишина. Только кузнечики стрекочут за палаткой.
Мы сидим в палатке, едим колбасу, и оба смотрим в открытый полог, где темная ночь и краснеет догорающий костер.
— Ночью-то всегда есть это самое… — говорит Василий, — особливо в эдаких-то местах…
— Ну что «это самое»? — спрашиваю я. — Может, это заяц или барсук?
— Да кто его знает… — говорит Василий. — Ночью-то разные звери выходят из нор, которые ночные…
— Все, — говорю, — известно, все звери.
— Не… — сказал Василий, качнув головой, — есть которые не виданы, — оборотни есть… В ночную пору ходют… Я видал раз. Вот как крысы, а боле собаки, бурые…
— Где же это ты видал?
— Недалече от Москвы видал. Шел по дороге, а она бежит. Слышите? — вдруг насторожился Василий.
Слышно было, как сбоку, где заворачивала река, ясно плеск воды, кто-то переплывал реку и вздыхал.
— Чего это?!. Берите ружье скорей!
Мы оба вышли из палатки. Что-то забелело вдали.
Я подошел к костру и подбросил хворост. Костер осветил все вокруг. Вдали, на реке, как-то прыгая, шло к нам белое…
— Лошадь, — сказал Василий. — А может, и не лошадь… — Что-то неприятное было в этой прыгающей лошади. Она остановилась и издали смотрела на нас.
— Ишь, чего тут… — сказал Василий, — откуда лошадь? Стрельните разок, попугайте.
Я выстрелил из ружья вверх, и лошадь повернула и пропала в лесу.
— Ишь, чего тут есть… Да, тут уж не посидишь…
— Лошадь, — говорю я, — на ногах-то путы у ней, знать, отбилась, из ночного ушла.
— Да, да… — сказал Василий, покачав головой, — чего тут, Константин Лисеич, — место такое нашли… Пугает нас, значит, более ничего…
— Как пугает, да что ты, Василий?
— Эх, оно-то?.. В лошадь обернет, а то во што хочешь.
— Что ты, Василий, сколько раз ты один в лесу ночевал, сам же мне рассказывал… и веришь в оборотней.
— Есть оборотни, есть… не говорите… Это не лошадь, да и место здесь дикое — горы, лес, ямы… Чего еще? Их здесь жительство…
Костер потухал. Я пошел в палатку и лег на постель.
— Ну, спите, — сказал Василий, — а я посижу… А то чего бы не было…
— Ерунда, ложись спать, Василий…
* * *
Я проснулся рано, чуть свет. Над обрывом, среди елей, розовели, как длинные ленты, утренние облака. Роса лежала на травке у леса. Вдали, над заводью реки, белой полосой тянулся туман.
Василия не было. «Искупаюсь, — думаю я, — вода теплая, все дно видно, песок». До чего хорошо, Боже! Верхушки горы, лес, освещаемые солнцем. Непрестанно кукует кукушка, трещит коростель. Вижу, снизу, с реки, по берегу идет Василий с удочкой. В руках у него висит, блестя чешуей, рыба.
— У-у-у, — крикнул я пострашней.
Он остановился и опять пошел.
— Василий! — кричу я.
