Собрание юмористических рассказов в одном томе - страница 172
– Это вы нам?
– Вам.
– Что вам угодно?
– Не извольте кричать! Я спать хочу!
– Спите, вам никто не мешает; а если вы больны, так отправляйтесь к доктору! «У рыцарей любовь и честь»… – запел баритон.
– Как это глупо! – сказал я. – Очень глупо! Даже подло.
– Прошу не рассуждать! – послышался за стеной старческий голос.
– Удивительно! Повелитель какой нашелся! Птица важная! Да вы кто такой?
– Не рассуж-дать!!!
– Мужичье! Надулись водки и орут!
– Не рас-суж-дать!!! – раз десять повторил старческий, охрипший голос.
Я ворочался на кровати. Мысль, что я не сплю по милости праздных гуляк, приводила меня мало-помалу в ярость… Поднялась пляска…
– Если вы не замолчите, – крикнул я, захлебываясь от злости, – то я пошлю за полицией! Человек!! Тимофей!
– Не рассуждать!!! – еще раз крикнул старческий голосок.
Я вскочил и, как сумасшедший, побежал к соседям. Мне захотелось во что бы то ни стало настоять на своем.
Там кутили… На столе стояли бутылки. За столом сидели какие-то личности с выпуклыми, рачьими глазами. В глубине номера на диване полулежал лысый старичок… На его груди покоилась головка известной кокотки-блондинки. Он глядел на мою стену и дребезжал:
– Не рассуждать!!
Я раскрыл рот, чтобы начать ругаться и… о ужас!!!
В старичке я узнал директора того банка, где я служу. Мигом слетели с меня и сон, и злость, и фанаберия… Я выбежал от соседей.
Целый месяц директор не глядел на меня и не сказал мне ни единого слова… Мы избегали друг друга. Через месяц он боком подошел к моему столу и, нагнув голову, глядя на пол, проговорил:
– Я полагал… надеялся, что вы сами догадаетесь… Но вижу, что вы не намерены… Гм… Вы не волнуйтесь. Даже можете сесть… Я полагал, что… Нам двоим служить невозможно… Ваше поведение в номерах Бултыхина… Вы так испугали мою племянницу… Вы понимаете… Сдадите дела Ивану Никитичу…
И, подняв голову, он отошел от меня…
А я погиб.
Неудачный визит
Франт влетает в дом, в котором ранее никогда еще не был. С визитом приехал… В передней встречается ему девочка лет шестнадцати, в ситцевом платьице и белом фартучке.
– Ваши дома? – обращается он развязно к девочке.
– Дома.
– Мм… Персик! И барыня дома?
– Дома, – говорит девочка и почему-то краснеет.
– Мм. Штучка! Шшшельмочка! Куда шапку положить?
– Куда угодно. Пустите! Странно…
– Ну, чего краснеешь? Эка! Не слопаю…
И франт бьет девочку перчаткой по талии.
– Эка! А ничего! Недурна! Поди доложи!
Девочка краснеет, как мак, и убегает.
– Молода еще! – заключает франт и идет в гостиную.
В гостиной встреча с хозяйкой. Садятся, болтают…
Минут через пять через гостиную проходит девочка в фартучке.
– Моя старшая дочь! – говорит хозяйка и указывает на ситцевое платье.
Картина.
Идиллия – увы и ах!
– Дядя мой – прекраснейший человек! – говорил мне не раз бедный племянник и единственный наследник капитана Насечкина, Гриша. – Я люблю его всей душой… Зайдемте к нему, голубчик! Он будет очень рад!
И слезы навертывались на глазах Гриши, когда он говорил о дядюшке. К чести его сказать, он не стыдился этих хороших слез и плакал публично! Я внял его просьбам и неделю тому назад зашел к капитану. Когда я вошел в переднюю и заглянул в залу, я увидел умилительную картину. В большом кресле среди залы сидел старенький, худенький капитан и кушал чай. Перед ним на одном колене стоял Гриша и с умилением мешал ложечкой его чай.
Вокруг коричневой шеи старичка обвивалась хорошенькая ручка Гришиной невесты… Бедный племянник и невеста спорили о том, кто из них скорей поцелует дядюшку, и не жалели поцелуев для старичка.
– А теперь вы сами поцелуйтесь, наследники! – лепетал Насечкин, захлебываясь от счастья…
Между этими тремя созданиями существовала завиднейшая связь. Я, жестокий человек, замирал от счастья и зависти, глядя на них…
– Да-с! – говорил Насечкин. – Могу сказать: пожил на своем веку! Дай бог всякому. Одних осетров сколько поел! Страсть! Например, взять бы хоть того осетра, что в Скопине съели… Гм! И теперь слюнки текут…
– Расскажите, расскажите! – говорит невеста.
– Приезжаю это я в Скопин со своими тысячами, детки, и прямо… гм… к Рыкову… господину Рыкову. Человек… уу! Золотой господин! Джентльмен! Как родного принял… Какая, кажись бы, надобность ему, а… как с родным! Ей-богу! Кофеем потчевал… После кофею закуска… Стол… На столе распивочно и на вынос… Осетр… от угла до угла… Омары… икорка. Ресторант!
Я вошел в залу и прервал Насечкина. Это было аккурат в тот день, когда в Москве было получено первое телеграфическое известие о том, что скопинский банк лопнул.
– Детками наслаждаюсь! – сказал мне Насечкин после первых приветствий и, обратясь к деткам, продолжал хвастливым тоном: – И общество благородное… Чиноначальники, духовенство… иеромонахи, иереи… После каждой рюмочки под благословение подходишь… Сам весь в орденах… Генералу нос утрет… Скушали осетра… Подали другого… Съели… Потом уха с стерлядкой… фазаны…
– На вашем месте я теперь икал и страдал бы изжогой от этих осетров, а вы хвастаетесь… – сказал я. – Много у вас пропало за Рыковым?
– Зачем пропало?
– Как зачем? Да ведь банк лопнул!
– Шутки! Стара песня… И прежде пугали…
– Так вам еще неизвестно? Батенька! Серапион Егорыч! Да ведь это… это… это… Читайте!
Я полез в карман и вытащил оттуда газетину. Насечкин надел очки и, недоверчиво улыбаясь, принялся читать. Чем более он читал, тем бледнее и длиннее делалась его физиономия.
