Джин Грин – Неприкасаемый. Карьера агента ЦРУ № 01 - страница 175

– У вас курят? – поинтересовался Лот.

– Пожалуйста, – Николай Николаевич придвинул пепельницу.

Лот прикурил, зажигалкой сфотографировав его и Джина.

– Простите, вы воевали? – неожиданно спросил Николай Николаевич.

– Я почти всю войну просидел в Заксенхаузене… Вы не слыхали про студенческие волнения в сорок первом?

– В Мюнхене, если не ошибаюсь?

– Совершенно верно. Вот тогда, по сути дела, я должен был сделать выбор. Мой отец – друг Тельмана. Я не мог поступить иначе.

– Это естественно, – задумчиво произнес Николай Николаевич. – Помните у Гейне: «Ранние зимние дороги отцов – они нас выбирают».

– Я люблю прозу Гейне, – сказал Лот. – Особенно «La Grande». Печальное обращение «madame» долго преследовало меня. Мы ведь нация контрастов. Маркс и Гитлер, Бетховен и Шварцкопф, Гейне и Карл Мей с прародителями типа Освальда Шпенглера.

– Я читал его «Закат Европы».

– Это наш позор… – вздохнул Лот.

– А Эрнста Буша вы любите? Я помню его песни. Особенно «Болотные солдаты»…

Лот не спеша подошел к роялю, поднял крышку, прочел вслух:

– «Беккер»!.. Можно?

– Бога ради.

Лот придвинул стул, толкнул клавиши и негромко запел:

Заводы, вставайте,
Шеренги смыкайте.
На битву шагайте…
Шагайте, шагайте…
Проверьте прицел,
Заряжайте ружье.
На бой, пролетарий,
За дело свое.

Джин открыл рот от изумления.

– Вы молодец!

Николай Николаевич подошел к роялю.

– Видимо, есть у нас всех что-то такое, что не истребить и не унизить.

Джин прикурил и сфотографировал теперь Лота с Николаевым.

– Куда же оно денется, наше прошлое! – Лот встал. – Мой отец был спартаковцем. Его замучили в гестапо. Мне и самому порядком досталось. Я мог бы составить реестр пыток и зверств, учиненных надо мной.

– Чем вы теперь занимаетесь, товарищ Рунке? – поинтересовался Николай Николаевич.

– Я по профессии переводчик, а по призванию – петрограф.

– Ваше призвание – моя любимая наука. Я ведь коллекционирую камни. Не будь я математиком и не приговори меня к ней создатель, я бы…

Лот порылся в карманах и достал оттуда два удивительных агата. Прежде чем протянуть их Николаю Николаевичу, он, как истый камневед, потер их рукавом пиджака.

– Они точь-в-точь коктебельские!

Николай Николаевич вначале положил камни на ладонь, а потом каждый из них поочередно поднес поближе к глазам.

– Обработаны по первому классу, – сказал он. – Что ж, раз так – пойдемте. – И он увлек Лота и Джина за собой в кабинет.

– Обед готов! – послышался из столовой голос Инги.

Николай Николаевич торжественно достал с полки свои сокровища: коробки, в которых, как птенцы в гнездах, лежали агаты, сердолики, фернанпиксы самых разнообразных форм и расцветок.

Лот обшарил глазами кабинет.

Три стены снизу доверху были обшиты полками. Здесь в основном были книги по математике, физике и биологии. Одна полка отдана русской классике. Много словарей – немецких, французских, английских. У окна стоял огромный стол из красного дерева; казалось, он состоял из сплошных ящиков, не только впереди и сзади, но и с боков. Над столом возвышалась старинная лампа с куполообразным абажуром. На стене висел портрет молодого Эйнштейна, играющего на скрипке.

– У вас, по-видимому, в кабинете не курят? – предупредительно спросил Лот, разглядывая у окна продолговатый и прозрачный как слезинка сердолик.

– Я не курю, – как бы извиняясь, сказал Николай Николаевич, – и у меня в кабинете друзья стараются тоже не курить.

– Я, я, натюрлих!..

– Вы знаете, что меня в свободное время больше всего занимает? – после небольшой паузы спросил Николай Николаевич. – Обтачивание камней… Как это интересно, пытаться каждому камню найти свойственную только его сущности форму! Эта работа близка к искусству… Не так ли?

– Все сущее ждет формы своего выражения. Только человек мечется и враждует с себе подобным. У меня был друг детства, почти двойник. – Лот отошел от окна. – Но нас развела судьба. Я стал антифашистом, он – гитлеровским офицером-десантником. Я живу и работаю в ГДР, он участвовал в корейской войне на стороне американцев, а сейчас, кажется, работает у них в разведке, – Лот повернулся к Джину. – Я тебе рассказывал, Марк, про этого человека…

Джин кивнул. Свобода Лота удивляла и раздражала его, а Лот, казалось, был на вершине, он легко передвигался по комнате, вел, вроде бы непринужденный, но тонко нацеленный разговор.

– Я расфилософствовался, и чуть не забыл показать вам главное чудо!

Лот протянул Николаеву японский камень.

– Это из породы красных камней, которые добывают на острове Садо в Японском море, – пояснил он. – Поглядите. – Лот вынул зажигалку и, взяв у Николая Николаевича камень, начал коптить его. – Теперь он заиграет! – воскликнул Лот и принялся энергично тереть камень о рукав пиджака.

– Что вы делаете! Инга! – крикнул Николай Николаевич. – Инга, принеси, пожалуйста, суконку или кусочек шерсти. У вас будут пятна на рукаве пиджака.

– Чепуха!

Николай Николаевич, не дожидаясь дочери, сам вышел за суконкой.

Лот сфотографировал рукописи, лежащие на столе, и названия книг на полках научной литературы на русском языке.

Обед прошел весело и непринужденно. Много ели, пили немного, но шутили, смеялись.

После обеда по просьбе Тони Джин сыграл «Прелюд» Рахманинова. Николай Николаевич, растроганный, театрально жал руку смущенному «судовому врачу».