Мадрапур - страница 65
Тишина продолжается, каждый замкнулся в себе, мы уже почти засыпаем. У меня слипаются веки, я смутно вижу сквозь них Мюрзек, которая своими длинными жёлтыми зубами перемалывает последнюю корку последнего тоста. Но моя дремота мгновенно улетучивается, когда с кресла встаёт бортпроводница. С радостью, которая, видно, у меня никогда не иссякнет, я слежу за всеми перемещениями её прелестного тела.
Со строго профессиональной улыбкой, не принимая никакого участия в пароксизме дружеских чувств, которые круг проявляет к Мюрзек, бортпроводница берёт у неё поднос и исчезает в galley, бросив тревожный взгляд на Блаватского, как будто опасается, как бы он, пользуясь её отсутствием, не начал своего допроса. Но даже Блаватский — возможно, по тем же причинам, что и все остальные, — больше не торопится расспрашивать Мюрзек. Притворившись, что его оскорбил наш дружный отпор (это его-то, чью толстую шкуру и пулями не прошибёшь), он опускается в кресло, вытягивает перед собой свои короткие толстые ноги и, выражая этой небрежной позой своё крайнее презрение к нам, закрывает глаза и делает вид, что заснул. Когда бортпроводница возвращается на своё место, она сразу оценивает ситуацию и жизнерадостным голосом, с интонацией заглянувшей в детскую гувернантки и, так же как она, употребляя местоимение «мы», гораздо более успокоительное, чем «вы», с мягкой властностью говорит:
— А теперь мы, быть может, немного убавим свет и поспим?
Конечно, я это чувствую — да и все остальные тоже, — она играет сейчас роль, которую с самого начала взяла на себя в самолёте: она «ободряет» пассажиров. И если она не может сделать так, чтобы Мюрзек вообще не выступала со своими откровениями, она по крайней мере откладывает их до утра. На нас наваливается тишина, и мы безропотно принимаем её, потому что свою свинцовую тяжесть она обрела с нашего ведома и согласия. Я гляжу на Блаватского — уязвлённый нашим отношением или просто-напросто заснувший, он не шевелится.
И в это мгновение берёт слово Мюрзек. На её широкие скулы отчасти вернулась обычная желтизна, губы больше не дрожат. Поначалу я было решил, что она учуяла стремление круга обо всём поскорее забыть и ей захотелось незамедлительно нам воспрепятствовать в этом, ибо к ней возвращается её всегдашняя зловредность. Но нет, истина гораздо проще. Я совершенно ясно читаю в её синих глазах: Мюрзек сочла своим долгом обо всём рассказать и неукоснительно следует этому долгу.
— Мсье Блаватский, — говорит она твёрдым и чётким голосом, — теперь, когда я немного пришла в себя, я готова, насколько это будет в моих силах, ответить на ваши вопросы.
— Ну что ж, — вздрагивая, говорит Блаватский, удивительно напоминая заснувшую лошадь, которая, получив удар кнутом, тут же принимается снова бежать — в силу выработанной с годами привычки, но так до конца и не проснувшись. — Ну что ж, — повторяет он, выпрямляясь с усилием в кресле и моргая близорукими глазами за толстыми стёклами, — ну что ж, мадам, если вы в состоянии отвечать, может быть, мы могли бы…
— Да, мсье.
Пауза.
— Первый вопрос, — довольно вяло начинает Блаватский, — вы вышли из самолёта до или после индусов?
— Насколько я могу об этом судить, — говорит Мюрзек, — ни до и ни после.
Блаватский окончательно просыпается.
— Мадам! — восклицает он резким тоном. — Вы хотите сказать, что индусы остались в самолёте?
Круг замирает. Мы переглядываемся.
— Да нет же! — отвечает Мюрзек. — Немного позже я увидела, что они идут впереди меня, удаляясь от самолёта. Но в то мгновение, когда я ступила на трап, я была одна. Я это категорически утверждаю.
— Как вы можете быть столь категоричной? — спрашивает Блаватский, снова обретая свой инквизиторский тон. — Была полная тьма.
— Да, но я бы услышала их шаги по металлическим ступенькам трапа. Свои собственные шаги я ведь слышала.
— Погодите, — говорит Блаватский, — вернёмся немного назад. Самолёт приземлился, свет погас, индус, который находится позади Серджиуса, направляет фонарь на Христопулоса, стоящего с ножом в руке. Где вы находитесь в этот момент, мадам Мюрзек?
— Я направляюсь к EXIT.
— Где находится индуска?
— Справа от занавески кухни, направив пистолет на Христопулоса.
— Что происходит потом?
— Кто-то — я думаю, бортпроводница — открывает EXIT.
— Да, это была я, — говорит бортпроводница.
— И как только EXIT открылся, вы, конечно, сразу же вышли?
— Честно говоря, нет, — отвечает Мюрзек. — Индус начал свою речь, и я хотела услышать, о чём он говорит.
— Да, в самом деле, — злобно подхватывает Блаватский. — Он говорил. Я помню эту смехотворную речь.
Робби вмешивается раздражённым тоном:
— Она не была смехотворной. У вас отсутствует воображение, Блаватский.
— Неважно, — говорит с презрительным жестом Блаватский. — Мадам Мюрзек, вы выслушали эту тираду, — слово «тирада» он заключает в кавычки, — до конца?
— Да, я даже помню его последние слова: «Сколь долгим ни казалось бы вам ваше существование, вечной остаётся только ваша смерть».
— Совершенно верно, — отзывается Робби. — Именно этим индус и закончил. Впрочем, — добавляет он с капелькой педантизма, — это цитата из Лукреция.
— Ну хорошо, — продолжает Блаватский, — и что же вы сделали в эту минуту?
— Я ступила на трап.
— А индусы за вами не шли?
— Нет. Я в этом уверена.
— Как вы можете быть так уверены в этом?
— Дойдя до нижней ступеньки трапа, я стала их ждать.
