Я была первой - страница 47

Walt Whitman, «To a Stranger», Leaves of grass

Маленький домик на берегу моря, посаженный на скалу из белого ракушечника с красными пятна­ми глины. Крики прожорливых чаек, парящих над головой. Волны хлещут по валунам и с грохотом от­катываются назад. Ветер яростным свистом окружа­ет дом, наполняя меня тобой. Здесь, в полной тиши­не, мы попытаемся докопаться до сути, не доверяя словам, которые, будто маленькие задаваки, готовы разрушить все самое сокровенное.

Слова бессмысленны, неуклюжи и грубы. Они тщетно пытаются забраться под своды нашего хра­ма и, подобно заржавленным водосточным трубам, извергают глухие скрипучие звуки. Полная тишина и единение наших тел – вот все, что нам нужно, это наше зачарованное царство, недоступное врагу.

– Шш… шш… – Тихо шепчешь ты, когда наши те­ла в порыве страсти вырываются из плена языка, чтобы воспарить над словами, над всем, что могут выразить слова. В полной тишине слышно как твоя кожа трется о мою, как капельки пота с твоей кожи перетекают на мою, как твой язык слизывает их одну за другой, поднимается к уху и без конца повторяет:

– Шш… Шш…

– Шш… шш.., – и опустившись на колени между моих ног, ты избавляешь мое тело от живительной влаги, фонтаном бьющей на границе твоей и моей плоти, в порыве неутолимой жажды, находящей все новые и новые горячие ключи к потаенным уголкам наших изумленных тел.

– Шш… шш.., – и покинув берег с его серо-белыми валунами, обломками известняка и комьями красной глины, мы отдаемся мутной и пенной стихии волн, окунаемся в соленую воду, пробуем и вдыхаем друг друга, изредка поднимаем головы над морской гла­дью, чтобы перевести дыхание и отправиться даль­ше, к бесконечным горизонтам наших древних че­шуйчатых тел.

Вечером мы едем в город. Мы наводим красоту. Мы изголодались по маленьким ресторанчикам, где подают нормандский сидр, где в беседках вкушают белое вино. Л напеваю от радости, уткнувшись ще­кой в твою куртку, и свободной рукой переключаю передачи, когда ты легким кивком подаешь мне знак.

Стоит субботний вечер. И как положено в суббо­ту, все мужчины и женщины выбираются в город. Они выходят в свет, прилюдно целуются взасос, по­жирают эскалопы с подливкой и морской язык, зажа­ренный на гриле, подмигивают друг другу через стол, чтобы лишний раз удостовериться в своей не­отразимости, и снова погружаются в пучину любви. Я покрыла ресницы черной тушью, губы – алой по­мадой, щеки – бежевой пудрой. Ты надел свою люби­мую рубашку. Мы будем есть, пить и смеяться, посы­лать друг другу поцелуи над дымящимся блюдом мидий, до потери пульса мешая сидр с белым вином.

Ресторан набит битком. – Остался только один сто­лик, как раз для двоих, там, в уголке, – говорит хозяй­ка. Ты садишься спиной к залу, я – лицом. За соседним столиком две девушки беседуют об отношениях между полами. Я невольно улыбаюсь. Я заранее пред­ставляю себе все, что они сейчас скажут. Наклонив­шись к тебе, я шепчу:

– Прислушайся…

Ты берешь меня за руку и, читая меню, следишь за их разговором. Они проводят выходные вместе, в полном спокойствии, вдали от мужчин. Они про­бежались по магазинам, посидели с книгой у ками­на, приняли пенные ванны, сравнили свои ночные кремы, посплетничали о мужчинах, постригли чел­ки, подпилили ногти. Они понимают другу друга с полуслова и смеются от радости.

– Лучше всего жить с женщиной, а с мужчинами только спать, – заключает одна из них и всхлипыва­ет от смеха, уткнувшись носом в салфетку.

Я тоже принимаюсь смеяться, укрывшись за кни­жечкой меню. Ты негодующе смотришь на меня.

– Ты тоже так считаешь?

– Считала…

– Какая дурацкая идея! Ты меня разочаровала. У меня даже аппетит пропал.

Ты бросаешь меню, и сидишь с отсутствующим видом, мрачный и злой. Я замолкаю, чтобы не дово­дить дело до взаимных обвинений. Мы заказываем молча. Я блуждаю взглядом по залу, натыкаюсь на одинокого мужчину. Он улыбается и пожирает меня глазами. Я улыбаюсь в ответ. Он отрывает кусок бу­мажной салфетки и что-то царапает. Я жду с бьющим­ся сердцем. Закончив писать, он поднимает свое про­изведение над головой, и я читаю: «Спасибо, что вы такая красивая». Я снова улыбаюсь и отвожу взгляд.

Твоя тарелка усеяна шариками из хлебного мяки­ша. Ты теребишь вилку, кладешь ее на место, снова берешь в руку и вычерчиваешь на скатерти узор, на­поминающий тюремную решетку. На моих губах за­стыла улыбка, предназначенная другому, и я обра­щаю ее к тебе, беру тебя за руку, сжимаю твою ладонь в своей. Ты, наконец, успокаиваешься, произносишь, улыбаясь:

– Я сглупил…

– Это уж точно.

На столе появляются тарелки с дымящимися ми­диями. Мы закатываем рукава, разворачиваем боль­шие белые салфетки и запускаем пальцы в горячую подливку. Наши бокалы наполняются белым вином. Ты хочешь научить меня есть мидии, показываешь, как это лучше делать. Я не смею признаться, что уже ела их до знакомства с тобой, и делаю вид, что слу­шаю. Я послушно повторяю твои движения, и ты до­вольно киваешь. Потом, забывшись, я снова запус­каю пальцы в горячую подливку, пытаюсь нащупать бело-оранжевого моллюска, чтобы схватить и растер­зать его. Ты ловишь меня на месте преступления и смотришь недобрым взглядом. Я пожимаю плечами:

– Мне так больше нравится, когда соус стекает с пальцев…

Ты не разделяешь моей веселости. Я вздыхаю:

– Перестань, прошу тебя. Почему все и всегда должно быть идеальным? Расслабься….

– Да, я хочу, чтобы все и всегда было идеальным. Мы с тобой должны быть выше, чем все остальные, выше чем банальные рассуждения и жирные пальцы…