Бессмертники - страница 29

В туго набитом рюкзаке она привозит реквизит: верёвку для спуска и страховочный трос, гаечный ключ и зажим, капу на шарнирах, плетёный шнур. Двух одинаковых залов не бывает, учил её Илья, и Клара всякий раз оценивает высоту потолка, ширину сцены, конструкцию и прочность пола. От успеха до провала один шаг — один миг может решить судьбу, — и сердце трепещет, когда, стоя на стремянке, крепишь страховочный трос, прилаживаешь предохранительное устройство. На сцене Клара отсчитывает метр семьдесят пять от пола: свой рост, метр шестьдесят семь, плюс небольшой зазор.

«Срыв» она начала исполнять два года назад. Её помощник натягивает верёвку, пока Клара не окажется под потолком с капой в зубах. Но вместо того чтобы съехать плавно, как она делала вначале, она бросается вниз, когда верёвка ещё не натянута. Зрители всякий раз думают, что это несчастный случай, ахают, кто-нибудь визжит, но Клара вдруг резко тормозит. Она почти привыкла к хрусту шейных позвонков, к тому, как дёргается челюсть, принимая на себя вес тела, как болят глаза, щиплет в носу, закладывает уши. Ничего не видно, лишь белые слепящие огни, и наконец она опускается ещё на пару дюймов, ноги касаются пола. Подняв голову и выплюнув капу в ладонь, она впервые по-настоящему видит публику — изумлённые лица, раскрытые рты.

— Я всех вас люблю, — шепчет она, раскланиваясь. Говард Тёрстон повторял эти слова перед каждым выступлением, стоя за занавесом и слушая увертюру — Всех вас люблю, люблю, люблю.

11

Необычно холодной февральской ночью 1988-го Клара стоит на сцене в «Комитете», бродвейском кабаре, где обычно выступает комедийная труппа с тем же названием. Сегодня, в понедельник, зал сдали в аренду Кларе, и за право выступить здесь она заплатила столько, что и не мечтает окупить аренду. На каждый столик она положила визитку — «В поисках бессмертия», написано на ней, — но народу негусто, в основном те, кто перекочевал сюда из «Кондора» и «Горячей леди» или собирается туда. Клара с блеском исполняет трюк с шариками и чашей, но всех интересует только «Срыв», да и тот уже утратил новизну.

— Хватит уже фокусов, крошка! — слышен крик. — Покажи сиськи!

Когда её выступление заканчивается и готовится к выходу бурлеск-труппа, Клара надевает длинный чёрный плащ, концертный, и подходит к стойке бара. По пути в дамскую комнату вынимает из кармана у крикуна кожаный бумажник, а на обратном пути возвращает его на место пустым.

— Эй!

У Клары падает сердце. Она оборачивается, ожидая увидеть веснушчатое лицо, водянистые глаза цвета виски, униформу и полицейский значок, но перед ней высокий человек в футболке, мешковатых джинсах и рабочих ботинках. Он поднимает руки, будто сдаётся.

— Виноват, напугал, — говорит он, а Кларе кажутся смутно знакомыми и смуглое лицо, и блестящие волосы до плеч.

— Где-то я вас уже видела.

— Я Радж.

— Радж… — И воспоминание, яркое, как вспышка. — Радж! Боже… Сосед Тедди! То есть Бакшиша Хальсы, — добавляет Клара, вспомнив длинные волосы и стальной браслет Тедди.

Радж смеётся:

— Мне этот парень никогда не нравился. С чего вдруг белый станет носить тюрбан?

— Если он хипарь и тусуется в Хайт-Эшбери, то почему бы и нет?

— Они уже не те. Работают в Кремниевой долине или подались в юристы. С очень короткими стрижками.

Клара смеётся. Ей нравится живость Раджа, его пытливый взгляд. Публика в зале редеет; открывается входная дверь, и в просвет видно ночное небо, россыпь звёзд, неоновые вывески стрип-клубов. Обычно после представлений она возвращается тридцатым автобусом из Стоктона в китайский квартал, в свою одинокую квартирку.

— Чем ты сейчас занят? — спрашивает она.

— Чем занят? — Губы Раджа, тонкие, но выразительные, лукаво кривятся. — Прямо сейчас — ничем. Планов никаких.

— Десять лет прошло. Ты можешь поверить? Целых десять! И ты один из первых, с кем я познакомилась в Сан-Франциско.

Они сидят в «Везувии», итальянском кафе через дорогу от книжного магазина «Огни большого города». Кларе здесь нравится, потому что сюда когда-то захаживали Ферлингетти и Гинзберг, сейчас, однако, здесь обосновалась шумная компания австралийских туристов.

— А мы никуда не делись, — отзывается Радж.

— Никуда не делись. — Перед Кларой встают смутные картины первых дней в Сан-Франциско: квартира, где они с Саймоном недолго жили; Радж на диване, читает «Сто лет одиночества»; Радж печёт на кухне блинчики вместе с длинноногой блондинкой Сюзи, что продавала цветы возле бейсбольного стадиона.

— Где сейчас Сюзи?

— Сбежала с каким-то христианским спиритом. С семьдесят девятого её не видел. Ты ведь сюда с братом приехала? Как он?

Клара, крутившая в пальцах тонкую ножку бокала с мартини, вскидывает голову:

— Умер.

Радж давится виски:

— Умер? Твою ж мать, Клара. Ужасно. От чего?

— От СПИДа, — отвечает Клара. Хорошо, что сейчас для болезни есть хотя бы слово, есть имя — появилось оно лишь спустя три месяца после смерти Саймона. — Ему было двадцать.

— Вот блядство! — Радж снова качает головой. — Та ещё зараза, СПИД. Забрал у меня друга в прошлом году.

— Кем ты работаешь? — спрашивает Клара, лишь бы переменить разговор.

— Я механик. Машины в основном ремонтирую, но и собирать приходилось. Отец мечтал, чтобы я стал хирургом. Говорил я ему, что вот уж вряд ли, но он всё равно меня сюда отправил. А сам остался в Дхарави — это трущобный квартал Бомбея, — полмиллиона людей на одном пятачке, в реке дерьмо плавает, но дом есть дом.