Бессмертники - страница 59

— А ваш брат? — Эдди смотрит на свои записи. — Он умер в 1982-м, так? Гадалка и его смерть предсказала?

То, как Эдди заглянул в свои записи, нарочито бегло, сделав вид, что забыл, раздражает Дэниэла. Наверняка он и год смерти Саймона помнит, и ещё многое знает о Саймоне — то, чего не знает Дэниэл.

— Понятия не имею. Он с нами никогда не делился. Но мой брат всегда шёл на поводу у своих желаний. Он был геем, в восьмидесятых жил в Сан-Франциско, заразился СПИДом. По мне, всё ясно как день.

— Ну ладно. — Эдди, держа локти на столе, складывает ладони домиком. Это жест примирения — нотка досады в голосе Дэниэла от него не укрылась. — Спасибо за ценные сведения. Если вспомните ещё что-нибудь, — он протягивает через стол визитку, — вот мой номер.

Эдди встаёт, защёлкивает папку, постучав ею по столу, чтобы бумаги легли ровно. Сунув папку в дипломат, перекидывает через плечо куртку.

— Ах да, я читал информацию о вас, — вспоминает он. — Вы вроде бы по-прежнему в армии?

— Да, — кивает Дэниэл, но в горле застревает ком, и он не в силах продолжать.

— Отлично. — Эдди бодро хлопает Дэниэла по плечу, как тренер детской бейсбольной команды. — Так держать!

Дэниэл спешит к машине, резко трогается с места. Он одновременно взвинчен и опустошён; он не предполагал, что ему так тяжело будет вспоминать подробности истории с гадалкой, слышать о преступлениях её семьи. Думать о смерти сестры и брата ему так больно, что до сих пор он вспоминал об этом лишь наедине с собой — лёжа ночью без сна подле спящей Майры или зимними вечерами за рулём, по пути домой, при свете фар, под тихий бубнёж радио.

Эдди он сказал правду: он не верит гадалкиным басням. Он верит в ужасные решения, в злосчастные совпадения. И всё же воспоминание о гадалке с Эстер-стрит досаждает ему — будто много лет назад проглотил иголку и она почти не даёт о себе знать, но нет-нет да и кольнёт, стоит неловко повернуться.

Майре он так ничего и не рассказал. Она выросла в Беркли — умненькая девочка из семьи музыкантов; её отец-христианин и мать-иудейка сочиняли экуменистские детские песни. Родителей Майра любит, но не может слушать «Привет миру» или «Маленького барабанщика» и философию нью-эйдж на дух не переносит. Немудрено, что она постепенно склонилась к иудаизму с его логичностью, строгой моралью и законами.

До свадьбы Дэниэл опасался, что историю с гадалкой Майра сочтёт детским вздором, боялся её отпугнуть. После смерти Клары хотел поделиться, но всё-таки промолчал. Он представил, как Майра озабоченно нахмурится, вообразил складку меж её бровей — тонкую галочку, летящую птицу. Боялся, что Майра станет равнять его с Кларой, приписывать ему её чудачества, взбалмошность, даже её болезнь. А он не такой, как Клара, уж в этом он уверен. И ни к чему давать Майре повод для сравнения.

23

Радж и Руби приезжают на День благодарения. В пятницу Радж прислал Дэниэлу письмо: согласен.

Приезжают они во вторник, за два дня до праздника, и все выходные Дэниэл с Майрой суетятся — приводят в порядок комнату для гостей, стирают постельное бельё, а в кабинете Дэниэла ставят раскладушку. Делают в доме уборку: Майра — на кухне и в гостиной, Дэниэл — в спальнях и ванных комнатах, Герти — в столовой. За продуктами едут в Райнбек, фрукты и овощи покупают в «Бризи-Хилл-Очард», сыры — в «Гран-Крю». По дороге назад в Кингстон, перед мостом, заезжают в «Белла-Виту» и покупают вазу с тюльпанами, гранатами и чайными розами. Дэниэл несёт её в машину. На фоне хмурого ноябрьского неба цветы кажутся необычайно яркими, будто светятся.

Звонок в дверь раздаётся на два часа раньше, чем ожидали, — Майра ещё на работе, а Герти прилегла. Дэниэл в бингемтонской своей футболке и мокасинах на меху ковыляет по лестнице, ругая себя за то, что не успел переодеться. Смотрит в глазок: мужчина и девочка — нет, девушка, ростом почти с отца. Дэниэл открывает дверь. На улице моросит, роскошные тёмно-каштановые волосы Руби усеяны дождинками.

— Радж, — говорит Дэниэл, — и Рубина.

И тут же смущается, назвав её полным именем, как написано в свидетельстве о рождении, — насколько он помнит, так её почти никогда не называют. Но она уже не ребёнок, а взрослая девушка, незнакомка — так и тянет назвать её взрослым, незнакомым именем. Рубина.

— Здрасьте! — говорит Руби. На ней ярко-розовый велюровый спортивный костюм и высокие, до колен, угги. Улыбка до дрожи напоминает Кларину.

— Дэниэл, — Радж выступает вперёд и жмёт ему руку, — рад тебя видеть!

Когда они виделись в прошлый раз, Радж казался красивым, но измождённым, как бродячий пес: острый подбородок, торчащие скулы, резкий угол носа. Сейчас вид у него здоровый, подтянутый. Кашемировый свитер с капюшоном облегает ладную фигуру; волосы аккуратно подстрижены; на висках блестит седина, но морщин на лице намного меньше, чем у Дэниэла. В руке у него бутылка сока, буро-зелёного, неаппетитного на вид.

— И я рад, — вторит Дэниэл. — Проходите. Герти спит, Майра на лекции, но обе скоро придут. Пить что-нибудь будете?

— Я бы выпил воды, — отвечает Радж.

Он заносит в дом серебристый чемодан. Руби перекидывает с плеча на плечо рюкзачок «Луи Виттон». Сзади на её костюме вышиты стразами крупные вычурные буквы: «СОЧНАЯ», а внизу буквы помельче: «МОДА».

— Точно? — Дэниэл закрывает дверь. — В гараже у меня отменное бароло.

Почему он старается произвести впечатление на Раджа? Стесняется своей домашней футболки и тапок из овчины? Он уже раздумывает, что приготовить утром на завтрак. Наверное, омлет с сыром фонтина и поздними сортовыми помидорами, сколько их там осталось.