Капля света - страница 37
Все вокруг мне сочувствовали. Соседка тетя Наташа, мамина давняя приятельница, заходила иногда к нам по выходным, садилась в кухне на табуретку и вздыхала.
— Ох, Лерочка, бедная ты. Что за жизнь у тебя, света белого не видишь! А ведь молодая, такая молодая…
— Ничего, теть Наташ, — отвечала я, бодро улыбаясь. — На самом деле все не так страшно, как вы себе представляете.
— Это ты сама себя в этом убеждаешь, — не верила тетя Наташа. — Ну и молодец и правильно, что не раскисаешь. Нельзя тебе руки опускать, терпеть нужно. Вот вырастет Настя, проще тебе будет. Отдохнешь хоть немного… Сейчас-то она маленькая, помощи от нее никакой…
— Неправда! — донеслось из-за двери, дверь распахнулась, и влетела на кухню растрепанная моя рыжая сестренка. Глаза гневом пылали.
— Нехорошо, Настя, подслушивать, — строго сказала ей тетя Наташа, но та отмахнулась:
— Я, между прочим, Лерке всегда помогаю. Полы мою, белье глажу, и не какие-нибудь там полотенца, а пододеяльники, а даже рубашки Леркины! С рукавами и с воротниками!
Я притянула ее к себе, прикоснулась губами к рыжей макушке.
— Правда, теть Наташ. Она у нас молодец, я же сколько раз вам рассказывала. И по дому помогает, и учится хорошо. Одни пятерки приносит. Окончит школу, в институт поступит…
— Ой, девочки… Девочки вы мои бедные, и за что это вам! Кто знал, что так судьба сложится! Тетя Наташа смотрела на нас с Настей, и глаза у нее уже были мокрым.
— Да что это вы над нами причитаете, тетя Наташа? Мы, между прочим, живые. Не надо нас оплакивать, рано еще. А если хотите помочь — так лучше помогите материально!
— Настя! — возмущенно одернула я сестру. — Ну что ты такое говоришь!
А она вырвалась от меня и убежала в другую комнату. Тетя Наташа посидела еще некоторое время, я несколько раз перед ней извинилась за Настькину грубость. Она вздохнула:
— Да перестань, Лера. На самом деле маленькая она еще, глупая…
Когда мы снова остались одни, Настя прижалась ко мне, обняла крепко-крепко, прошептала:
— Ты прости меня, Лерка. Только меня ужасно злит, когда нас жалеть начинают. Меня достала уже эта жалость. В школе учителя все время смотрят с жалостью, тетки соседки того и гляди, расплачутся, как только меня видят. Никто как будто не понимает, что от этой жалости бесконечной только хуже. Правда ведь?
Я кивнула в ответ. Она обняла меня еще крепче и снова зашептала:
— Они не понимают. Не понимают, что у меня есть самое главное. Что у меня есть ты, я у тебя есть тоже, вот что самое главное. То, что мы с тобой вместе и мы всегда будем вместе, и никто тебя у меня не отнимет…
Что-то случилось в тот вечер с моей Настей. Я слушала ее, гладила по голове, прижимала к себе и все отчетливее понимала, что девочка моя уже выросла…. Хотя внутри все протестовало: нет, не должно быть такого, думала я, ведь ей всего тринадцать, и рано еще, слишком рано становиться ей взрослой! Но потом вспомнила, что и сама повзрослела гораздо раньше — в девять лет. И подумала, вздохнув, о том, что Насте моей еще повезло. Все-таки успели она дотянуть до тринадцати. Грустно все это было, жаль было расставаться с маленькой Настей. Я даже обиделась на нее немного в тот вечер, когда поняла, что она внезапно вдруг стала взрослой. Не спросила разрешения, не посоветовалась…
Где-то через неделю, после этого случая она принесла домой альбом с репродукциями. Я пришла поздно, в одиннадцатом часу. Она почему-то не вышла меня встречать, не повисла на шее как обычно.
— Настя! — позвала я и услышала из спальни:
— Я здесь.
Она сидела на кровати, а перед ней лежал какой-то толстый альбом, «SalvadorDali» — прочитала я на корешке латинские буквы.
—Ч то эта ты здесь изучаешь? В школе что ли, задали?
— В школе такое не задают, — хмуро ответила она. — Посмотри сюда, ты его видишь?
— Кого? — я уставилась в репродукцию картины, которая называлась «Невидимый бюст Вольтера».
— Вольтера, кого же еще, — огрызнулась она. Не папу римского. Видишь его бюст? Я ничего не видела.
— Он же невидимый, — скептически возразила я. Здесь так и написано — невидимый…
— Видимый, очень даже видимый! Вот, посмотри глаза. Вот усы, вот губы. Вот ухо.
— Крупновато, — раскритиковала я ухо. — Не бывает таких ушей.
— Глупая ты, это же сон. Во сне все бывает. А вот еще, смотри…
Она листала страницы. «Автопортрет с Рафаэлевой шеей», «Одиночество», «Плоть на камнях»… Целая череда сюрреалистических видений, которые почему-то так захватили мою Настю. Пейзажи — Кодакес, Порт-Алигер. Два с лишним часа мы с ней листали альбом. От начала до конца, от конца до начала…
— Знаешь, Лерка, у меня такое странное ощущение. Я боюсь его закрыть. Мне кажется, я жить не смогу, если все это видеть не буду…
Я тогда не отнеслась серьезно к Настиным словам. Легла спать, а она еще полночи сидела и разглядывала эти параноидальные картинки, как будто и правда боялась с ними расставаться. Потом еще целую неделю листала она этот альбом, сидела задумчиво на диване и вглядывалась в рисунки, каждый раз видела в них что-то новое. Альбом этот был чужой, ей учительница по рисованию на несколько дней дала. Отдала его Настя обратно и заскучала. Сколько мы с ней по книжным магазинам искали — так и не нашли такого альбома. Я пошла тогда к ее учительнице, рассказала про Настины мучения, и она обещала мне помочь. А через пару недель Настя пришла из школы домой счастливая и притащила с собой целый ворох этих картинок, скопированных с альбома на цветном ксероксе. И принялась развешивать их по стенам…
