Стая (полная версия) - страница 182
— Давай-давай, это лекарство. Алкоголь боль уменьшит. Ну и расслабит. Хотя мне кажется, тебе надо что покрепче… с твоими тараканами.
— У меня нормальные, вполне себе адекватные тараканы.
— Ну-да… — хмыкнул он.
— Как ты это все пережил? — спросила другим тоном, да и о другом уже.
— Успокойся, — обдал холодком. — Перестань думать об этом.
Злость брала — готов был возненавидеть Монахова за то, что тот позволил ей тогда увидеть его в подвале бессильного и сломленного. Никак не получалось вытравить из Юльки эти воспоминания. Истеричка она, говорит… Так и хотелось сказать ей: «Ты еще истеричек не видела. Тех, кто не умеет собой владеть». Для своего возраста Юлька поразительно сильная. Волевая. Другая бы его самого уже давно к чертовой матери послала. Или не послала, а руки опустила и растворилась в пространстве. Он и не заметил бы, только вздохнул с облегчением. А Юльку сломать нельзя. Поранить можно, а сломать… Сомневался. Зарастет все. Или это будет не его Юлька.
Покачала головой в ответ. Как тут успокоиться. Смотрела в его серые глаза, холодные, покрывалась неприятными мурашками, но взгляд не отводила. Долго он молча глядел на нее. Застыл на месте. Думала уже, что так и проигнорирует вопрос.
— Первую неделю не помню, — быстро проговорил, выдыхая дым. — Потом легче. Потом почти как на курорте.
С трудом проглотила вязкий ком в горле. На Денисе не осталось никаких следов — шрамов и прочего, и с виду он был вполне здоров. Вот только иногда бессознательно прикладывал руку к правой стороне грудины. Раньше такого жеста за ним не замечала.
Тяжело выпустила из себя воздух. Взяла бокал и отпила. Приличный глоток сделала. Поморщилась: вино, оказывается, кислое. Пора переводить тему, успокоиться, как сказал Шаурин.
— А ты просто куришь или куришь после секса?
— Даже Танька курит после секса, но я курю просто.
— Танька курит? — с удивлением в голосе.
— Начинает периодически.
— У нее же ребенок.
— Сейчас-то, нет, конечно. Танюха с виду хорошая девочка, а сама мечтает нарядиться в костюм горничной и замутить хорошую ролевуху.
Юлька засмеялась. И все-таки допить вино — неплохая идея.
— А теперь ты мне скажи, что это за реакция такая? Теперь все время плакать собираешься, если я буду тебя трогать?
— Иногда же я не плачу, — с виноватой улыбкой пожала плечами.
— Да, иногда мне прям везет, и ты не впадаешь в истерику.
— Может, потому что это слишком чувствительно для меня?
— Так ты расслабься…
— …и получай удовольствие, — закончила за него.
— Именно, — затушил сигарету. — Придется пробовать бабкин пирог, — поднял Юлю со стула, а усевшись, примостил ее у себя на коленях. — Правда, ты тут уже над начинкой основательно поработала.
— Я тебе оставила, не жалуйся.
— Конечно. Меня нельзя без сладкого оставлять, иначе я разозлюсь.
— Это поэтому я у тебя Конфетка?
— Поэтому ты у меня Конфетка.
— Я согласна.
Но такая радостная улыбка угасла. Настроение изменилось. Бывает так, когда блуждающая в лабиринтах сознания мысль, вдруг неожиданно выплывает на поверхность, поражая своей обыденностью. Жуткой реальностью.
— Мы говорим о всяких глупостях. Я мелю всякую чушь, и ты мне поддакиваешь.
Помолчал. Потом коротко, а оттого еще более жестко:
— И что с того?
— А завтра?.. Ты отвезешь меня домой и что? — У него на коленях стало вдруг неудобно, и совсем не тепло, как минуту назад.
— А завтра ты позвонишь матери, скажешь, что с тобой все в порядке, и я не отвезу тебя домой. И потом мы придумаем, чем заняться.
Не было в его словах какого-то подтекста, двойного смысла с эротическим содержанием, что странно облегчало сказанное. Как-то обнадеживало.
— Но мне все равно надо домой заехать.
— Зачем?
— Затем, что если я буду у тебя оставаться, мне нужно, чтобы здесь были кое-какие мои вещи. Я не могу щеголять в твоих рубашках.
— Что тебе нужно? Халат и комнатные тапочки?
— Если даже и так…
— Картина, корзина, картонка и маленькая собачонка… Вон там в прихожей, в тумбочке в верхнем ящике блокнот и ручка, напиши список.
— Ты меня поражаешь своей практичностью.
— Угу. — Тут его мягкие руки стали убирать волосы с шеи, и слова, которые Юля собиралась сказать, застряли в горле. Эти движения уже стали каким-то ритуалом, означающим, что дальше последуют поцелуи. В шею и не только.
И они последовали, поцелуи. Но сначала Денис развернул ее к себе лицом, чтобы в глаза смотреть и дышать в губы.
Казалось, чего волноваться, знала же, как все будет. Но сердце вниз ухнуло, в пустоту, которая вдруг образовалась внутри.
Раньше никогда не испытывала такого напряжения, потому что всегда знала, чем закончится их чувственное общение — ничем. А сейчас это многообещающее и до конца не познанное смущало. Сковывало немного.
Покраснела. Не только от смущения, конечно. От предвкушающего восторга. От тепла, что зародилось внутри с его соблазняюще легким поцелуем и прикосновениями пальцев, трепетно скользящими по бедрам. Вверх-вниз. Едва-едва касаясь кожи. Наверное, чувствуя ее шероховатость: от мурашек удовольствия.
А потом уже ладонями, горячими, плотно, настойчиво так. Выше по ногам. Выше. Дразняще. К обнаженным ягодицам. И губы Шаурина перестали быть сладко-нежными. Требовательными стали, просящими. Чтобы совсем отдалась, размякла.
Она и размякла, почти забылась. Дышала часто, но не задыхалась. Тонкими руками притянула его плечи, близко-близко к себе, крепко-крепко. Тело заныло, и рубашка такая колючая. Царапает как будто. Душит.
Прижалась к Денису сильнее, двинулась вперед, обхватила бедрами — жесткая ткань джинсов по чувствительному месту. Неожиданно приятно… Сдержала стон, сдавила в горле.
