Высота одиночества - страница 78
Сделав еще один глоток чая, Алла отставила чашку в сторону и вышла из кухни. Не включая свет, прошла в спальню и легла на кровать поверх покрывала. Хотелось плакать, биться в истерике, обвинять всех и каждого в том, как сложилась её судьба. Но она понимала, что каждый сам вершитель своей жизни. И раз она оказалась настолько слабовольной и вовремя не остановила себя, значит, все это она заслужила. Она больше не могла кричать, слезы давно высохли. Да и сил осталось совсем мало.
Богославская закрыла глаза и вздохнула, пытаясь успокоиться. Снова в больницу попадать никак нельзя. На следующей неделе у Ани и Матвея этап гран-при.
Раздавшийся дверной звонок заставил её вздрогнуть. Бросив быстрый взгляд на часы, она нахмурилась. Кто мог заявиться к ней в одиннадцать вечера? Какого же было её удивление, когда, открыв дверь, она увидела прислонившегося к стене Бердникова. Тот, повернув к ней голову, смотрел опустошенно, сжимая в руке непочатую бутылку дорогого вина. Не говоря ни слова, Алла сделала попытку закрыть квартиру, но незваный гость вовремя подставил ногу.
— Алла, пожалуйста!
— Уходи! — стараясь захлопнуть-таки дверь, безапелляционно заявила Богославская.
— Алла… умоляю…
— Что тебе надо?! Кажется, я чётко дала понять, что тебя в своей жизни видеть не желаю!
Силы были не равны. Владимир, совладав с дверью, вошел в коридор и невольно отметил, что в этой прихожей ничего не меняется. Все так же, как и много лет назад… Только старый шкаф, у которого всегда косилась дверца, сменил новый, с зеркалами под потолок.
Алла, тяжело дыша, смотрела на него, гневно сверкая глазами. Словно момент из прошлого. Когда-то она тем же взглядом смотрела на него, а её светлые льняные волосы в беспорядке рассыпались по плечам.
Бердников запер замок, снял пальто, аккуратно повесил на вешалку и, скинув ботинки, прошел мимо возмущенной Аллы на кухню.
— Извини, я тебе не мешаю? — ледяным тоном процедила она, проследовав за ним. — Я могу уйти.
— Сегодня пятнадцатое… — как-то грустно произнес он, ставя вино на стол.
— Я в курсе, какое сегодня число. И понять не могу, как у тебя наглости хватило прийти в этот дом! И именно в ЭТОТ день! У тебя совсем совести нет?
— Знаешь, — опустившись на табурет, Владимир поднял на нее измученный взгляд и подавленно проговорил: — Если бы была возможность все исправить, я бы сделал это. Если бы можно было отдать жизнь за одну твою улыбку, я бы, не раздумывая, отдал. Алла, я скотина. Я ничтожество, вот этими руками, — вытянул ладони перед собой и продолжил, — вот этими руками я разрушил твою жизнь.
— Раньше надо было думать, Владимир Николаевич.
Богославская прошла мимо, будто специально толкнув его, и села на стул напротив. Снова мазнула взглядом по календарю и посмотрела на Бердникова. Он постарел. Его волосы, когда-то черные как смоль, покрылись сединой, на лице пролегли морщины, а в глазах застыла смертельная усталость. Она помнила его совсем другим. Он был серьезен и привлекателен, во взгляде его читалась непоколебимая уверенность в принимаемых им решениях. Он знал, чего он хочет и как это получить. Сильный, уверенный в себе президент Федерации. Как она могла остаться к нему равнодушной?.. А теперь… Теперь…
— Раньше. Намного раньше.
— Я знаю. Мне нет прощения. Я ничем не смогу искупить свою вину. Я всю оставшуюся жизнь буду нести этот груз, но…
— Уходи. — Её руки, покоящиеся на столе, сжались в кулаки. — Просто исчезни.
— Хочешь, возьми нож и убей!
— Ты даже смерти не заслуживаешь, Бердников! — воскликнула Алла, вскакивая. — Думаешь, я не думала об этом? — Она отошла к окну и тяжело оперлась о подоконник ладонями. — Видит Бог, я бы убила тебя и все равно, что до конца жизни сидела бы. Но знаешь, — обернулась, полоснув его ядовитым взглядом. — Однажды, в один из этих бесконечных пятнадцатых октября, ко мне пришло осознание, что ты должен жить. Я не избавлю тебя от твоего груза. Неси его до конца своей никчемной жизни, Владимир Николаевич Бердников. И только Бог тебе будет судьей.
— Алла… — Он тоже встал и сделал шаг по направлению к ней, но она, выставив руку вперед, остановила его.
— Уходи. Заклинаю тебя, уходи! — привалилась к стене и сомкнула веки, не давая ему возможности видеть немое отчаяние, затаившееся в ее глазах. Сколько можно мучить её? Сколько?!
— Алла… — Она почувствовала, как его руки обхватили её за талию и притянули к себе. — Девочка моя, прости… Прости, умоляю, — шептал он, уткнувшись ей в шею. — Я загибаюсь без тебя. Не живу — существую. Все эти годы… Я ненавижу себя, Алла. Ненавижу за твои слезы, за слезы Ринаты.
— Не говори мне о ней! — словно раненая птица, она попыталась вырваться из его рук, но Владимир еще сильнее прижал её к себе. — Не смей даже имя её называть! — зашипела она.
— Не буду. Больше не буду, — его ласковый шепот словно прорвал внутренний барьер, из её груди вырвались громкие рыдания. Сколько можно рвать ей сердце, оно и так нещадно разодрано в клочья! Почему он не может уйти из её жизни?! Почему она не может раз и навсегда закрыть дверь перед ним и больше не пускать в душу? Он растоптал все, что было так дорого, так почему же она раз за разом принимает его, почему, несмотря на такое количество боли, причиненной им, она не может выбросить этого мужчину из своей жизни? Она ненавидит его, до безумия, до помрачения рассудка. И вместе с тем отчаянно любит…
Руки непроизвольно обхватили его за шею. Алла открыла глаза. Он смотрел на неё, не моргая. Она хотела заставить его страдать так же, как страдала сама. Она думала, что так ей будет легче. Он думал, что сможет забрать часть её боли себе, но сердце его и так до краев было наполнено этим чувством. Они мучили друг друга столько лет. Он боялся правды. Она боялась довериться снова.
