Понедельник - день тяжелый | Вопросов больше нет ( - страница 103
А нас с Сережкой доктор удивил не галошами, а белой тарелочкой и большим хитроумным складным ножом, в котором была уйма предметов: нож, вилка, шило, ножницы, какие-то крючки и закорючки.
Еды у доктора, как и у всех, было мало: картошка, которую варили на остановках, зеленый лук и черные, тяжелые, как камень, лепешки из жмыха. Все в вагоне ели как люди — бережно макали картошку и лук в крупную, желтую соль, насыпанную на листочек подорожника. Доктор ел по-своему, как сказала мама, «по-ихнему, по-интеллигентному». Он резал картошку на тарелочке небольшими дольками, аккуратно солил и брал кусочки не руками, а вилкой. Поев, он каждый раз тщательно мыл тарелочку и завертывал в клетчатую салфетку.
Посидев немного, доставал подушку в розовой наволочке и укладывался отдыхать. Он говорил: «Сберегать энергию!»
Недели через две добрались мы до города Алатыря, оставили в загнанном в тупик вагоне двух дежурных и отправились по окрестным деревням.
Наша группа, в которую попал и доктор Кац, к полудню добралась до большого села на берегу Суры.
День выдался превосходный, и Сура под ярким солнцем казалась синей-синей.
Еще за околицей мы почувствовали вкусный запах. Столяр Сидоров, у которого картошка кончилась два дня назад, с завистью сказал:
— Пирогами пахнет! Сегодня, пожалуй, воскресенье.
За долгий путь не только мы, двое мальчишек, но и все взрослые потеряли счет дням. Доктор Кац посмотрел в записную книжечку и подтвердил, что сегодня действительно воскресенье.
Столяр остановил нашу группу и предложил план дальнейших действий.
— Если мы пойдем по селу голодными, мы обязательно продешевим. Предложи сейчас доктору за его галоши полпуда — возьмет… А когда поест, два пуда запросит. А есть нам нечего.
Короче говоря, наша группа уселась в маленькой рощице отдыхать, а нас с Сережей Сизовым послала собирать подаяние…
Подавали нам хорошо. Высокая, худая старуха, посмотрев на меня, вытерла слезы и подала большую ватрушку. Сережке бросили даже солидный кусок вареного мяса. Только в одном доме пьяный парень выплеснул на меня ковш теплого кваса и посулил перебить ноги.
Добычу делил столяр. Ватрушку он отдал нам с Сережкой. Разыгранный по жребию кусок мяса достался доктору Кацу. Все остальное — пироги с луком и яйцами, большие куски ржаного хлеба, пресные лепешки были разделены по-братски между всеми.
Доктор Кац расстелил на коленях салфетку, разрезал мясо на небольшие кусочки, посолил и начал неторопливо есть. Вдруг он испуганно крикнул:
— Зуб!
На месте переднего зуба зияла неприятная пустота.
Потом мы до сумерек ходили по селу из дома в дом, показывали свой товар, долго торговались. Доктору Кацу повезло. Из-за его галош чуть не вышла драка, и доктор хорошо сыграл на повышении — запросил за каждую пару по два с половиной пуда. Чертыхнулись и отвесили.
Не только «мешочники», но и «организованные» боялись двух станций — Ночки и Мухтолова. На этих станциях «отбирали». О заградительных отрядах с этих станций ходили легенды. Самой романтической и распространенной была легенда о знаменитом басе из Большого театра. Как будто ехали вот в таком же «телячьем» вагоне «мешочники» из Москвы. Среди них был знаменитый артист. На станции Ночка подошел к вагону самый страшный для мешочников матрос-комиссар отряда и скомандовал:
— А ну, выбрасывай!
И вот тут-то и произошло чудо. Знаменитый бас поднялся на крышу вагона и запел «Дубинушку». Потом он спел «Вдоль по Питерской». И страшный для «мешочников» комиссар растрогался и отменил приказ.
На станцию Ночка мы приехали поздно. Никто, понятно, не спал, разговаривали шепотом, словно боялись разбудить страшного комиссара.
Когда машинист дал сильный, продолжительный гудок, столяр Сидоров шепотом сказал:
— Ну что он горло дерет! Не мог потише…
Моя мать, давно покончившая с религией, перекрестилась и, подняв глаза к потолку, попросила:
— Господи! Пронеси…
А комиссар оказался совсем не страшным: небольшого роста, с худым утомленным лицом. Подошел к вагону и тихо спросил:
— Рабочие?
Пока он при свете керосинового фонаря читал поданный Сидоровым список, двое матросов пересчитывали в вагоне людей и мешки.
— Сколько? — спросил комиссар.
— Тридцать шесть, — ответил матрос.
— Все в порядке, — довольно сказал комиссар. — Пошли дальше…
Сделав несколько шагов, комиссар вернулся и спросил:
— Нет ли у кого случайно аспирина? Порошочка бы три…
Доктор Кац торопливо, с радостной улыбкой крикнул:
— Есть! Есть! Могу дать десять…
Комиссар бережно положил порошки в деревянный портсигар с махоркой на донышке и объяснил:
— Парни у меня заболели. Один все бредит.
Доктор Кац с готовностью предложил:
— Могу посмотреть. Я врач.
Один из матросов повел доктора вдоль поезда. Мы долго видели, как болтался в темноте огонек фонаря.
Вскоре доктор Кац вернулся, сел на край нар и грустно сказал:
— Умер матросик. Аспирин, понятно, вещь. Но тиф есть тиф. Сыпняк. А у них только лепешки из колоба и зеленые яблоки… И там еще трое…
У каждого из нас, кроме ржи и пшеницы, было понемногу муки и пшена. Никто не говорил речи, никто никого не убеждал. Руки сами потянулись к мешочкам с мукой и пшеном. Горстями черпали муку и как величайшую драгоценность осторожно ссыпали в наволочку, предложенную доктором.
Муку относили наш староста столяр Сидоров и ткацкий подмастерье Птицын. Доктор Кац порылся в своем мешке, уложил в клетчатую салфетку весь запас медикаментов, сунул в карман градусник и пошел вперед показывать дорогу.
