Понедельник - день тяжелый | Вопросов больше нет ( - страница 85
10.33. Начальник районного отдела милиции попросил принять инспектора детской комнаты. У нее очень важное дело. К сожалению, число ребят, замеченных в нехороших делах, уменьшается медленно… И вот что удивительно — работники милиции беспокоятся об этом больше, чем комсомольцы…
10.40. Позвонил секретарь партбюро ремонтно-строительного треста. У них послезавтра открытое партийное собрание. «Критиковали, теперь давайте помогайте». Записала — сказать Георгию Георгиевичу, надо ему пойти.
10.46. Начальник архитектурно-планировочного отдела вернулся из Чехословакии. Хочет о чем-то рассказать. Надо послушать.
10.50. Звонил районный судья. Спросил, не интересует ли меня районное совещание членов товарищеских судов. Интересует. И даже очень. Мне рассказали, что один не в меру ретивый председатель товарищеского суда составил список жильцов большого дома с подробными характеристиками: кто где работает, сколько зарабатывает, сколько тратит, с кем дружит, к чему склонен — к выпивке, картам, спорту… А самое главное, против каждой фамилии поставил буквы «Б» — благонадежен…
Если так дело пойдет… Во всяком случае, поговорить с членами товарищеских судов надо.
10.58. Из районной поликлиники сообщили, что директора школы-интерната Марию Федоровну подобрали прямо на улице с сердечным приступом. А ей еще нет пятидесяти…
11.00. В пятницу принимаем делегацию старых членов партии из Германской Демократической Республики.
Вот и весь час. В перерывах между звонками удалось поговорить с заведующим отделом пропаганды о программе семинара для заместителей секретарей партбюро; с заведующей орготделом о предстоящем бюро; с председателем райисполкома о выполнении плана жилищного строительства. «Не забудьте, через две недели сессия Моссовета. Крыть будут». — «Крыть все умеют».
Может быть, я плохой организатор? Может быть, не все звонки надо было «допускать до себя», как часто повторяет один мой коллега из соседнего района?
Могла бы не допустить только Мишку — пусть не забывает про свои дела. А так, положа руку на сердце, разве можно было с ним не поговорить? А все остальное мне самой было интересно узнать. Как же тут «не допускать»?
Уже несколько дней у меня странное состояние: как будто я что-то сделала не так, допустила какую-то оплошность. Это со мной бывает — сделаешь что-нибудь неправильно и мучишься до тех пор, пока не исправишь.
Может, перегнули на последнем бюро с отставным интендантом? Может быть, стоило ограничиться строгим выговором, а не исключать? Нет, правильно исключили, нельзя такому позволить называть себя коммунистом. Написал на соседей сорок шесть заявлений, и ни одно не подтвердилось. Пьянствует, бьет жену. А как он «поправил» Таисию Васильевну, когда она сказала, что он плохо обращается с женой. Как он рявкнул:
— Прошу не натаскивать на меня лишнего. Чего-чего, а с женами я обращаться умею. Слава богу — пятая…
Лицо у него все в морщинах, словно жеваное, голос противный, хриплый, шея как у ощипанного гуся. А у него пятая… Дуры бабы!
Нет, тут все правильно и сомнений вызывать не может.
Может быть, я слишком сурово говорила с Кретовым, заведующим районным отделом народного образования?
Нет, так и надо было. Уж очень он любит приукрасить действительность. Все у него хорошо, отлично, а на поверку ничего отличного, просто плохо. И вот что удивительно: смотрит прямо в глаза совершенно искренне, добродушно. Актер? Нет, не актер, дело тут гораздо глубже. Это идет от недавнего нашего печального прошлого: говорить одно, думать другое, делать третье…
Что же все-таки такое я сделала? Хватит думать, само всплывет. Обязательно всплывет. Надо позвонить Телятникову… Телятникову? А о чем я должна ему позвонить? Вспомнила. У них много кандидатов с просроченным стажем. И еще о чем-то? О чем еще? И тут я вспомнила про этого парня с комбината, Грохотова, которого мы в прошлый четверг не приняли в партию. Вспомнила его доброе, хорошее лицо, умные глаза и как он наклонил голову. Вспомнила мою тогдашнюю мысль: «Ему, видно, стыдно!»
Надо было отложить рассмотрение его вопроса, а я не отложила. Почему? Поторопилась? Подгоняло время — впереди в повестке дня было еще много других вопросов? А для него, для Грохотова, этот вопрос был единственным. Единственным!
Теперь я знаю причину «внутреннего недовольства». Совершенно верно — именно это нарушило мое спокойствие. И по-моему, мы в этом деле до конца не разобрались…
Я тут же пригласила инструктора орготдела Митрофанова. Он вошел и, как всегда, бодрым голосом сказал:
— Слушаю, Лидия Михайловна!
Странно, но мне всегда кажется, что он произносит не «слушаю», а «слушаю-с». Как-то я даже сделала вид, что не заметила его прихода, чтобы еще раз услышать. И снова у него вышло: «Слушаю-с». Откуда у него это? А главное — зачем? Почему?
— Садитесь, Василий Андреевич…
— Ничего, не устал…
— Садитесь, а то и мне придется встать.
— Если приказываете, в таком случае…
Как мне не хотелось поручать Митрофанову дело Грохотова! Но ничего не поделаешь — комбинат его «объект». Послать туда другого — значит обидеть Митрофанова.
— Я вас очень прошу, Василий Андреевич, отнестись к этому поручению как можно внимательнее.
— Разве я вас когда-нибудь подводил? Я всегда внимателен, Лидия Михайловна…
Опять я, кажется, не так начала разговор.
— Речь идет о судьбе человека.
— Понимаю…
Когда Митрофанов уже уходил, я еще отчетливее поняла, что не надо было ему это поручать. Надо было попросить кого-нибудь из членов внештатной комиссии по приему. Лучше бы всего Илью Степановича Воронова, но он болен.
