Жизнь одного химика. Том 2 - страница 189
Тотчас-же после этой конференции я предложил члену Президиума ВСНХ А. Н. Долгову собрать особое совещание для проведения в жизнь постановления конференции о постройке опытной установки для переработки некоторых сортов каменного угля и смол в газолин, применяя мой метод высоких давлений. Я настаивал на созыве такого совещания, чтобы снять с себя всякие нарекания, что я не хочу использовать свой авторитет для введения этого процесса в СССР. На собранном совещании наиболее ответственных работников я сделал обстоятельный доклад, в котором доказывал необходимость у нас в СССР разрабатывать оба метода получения газолина, несмотря на то, что мы богаты нефтью. Я указывал, что метод высоких давлений, несмотря на свою неэкономичность, может быть применен, напр., в Сибири, где мы имеем громадные залежи сапрапелей, для получения газолина из смолы добытой при сухой перегонке сапрапелей. Я просил занести в протокол мое мнение, как отдельное, если бы совещание и высказалось бы против моих предложений. Но совещание большинством мнений присоединилось к моему предложению и А. Н. Долгов должен был внести наше постановление в Президиум ВСНХ для дальнейшего продвижения. Дальнейшая судьба этого вопроса мне неизвестна.
ГЛАВА ОДИННАДЦАТАЯ
РАБОТЫ И НЕПРИЯТНОСТИ В ИНСТИТУТЕ ВЫСОКИХ ДАВЛЕНИЙ
1930 год вообще изобиловал всякими заседаниями, и во всех них мне приходилось принимать самое деятельное участие.
Научно-Техническое Управление по примеру прошлых лет назначило собрание директоров всех Институтов для ознакомления с результатами наиболее важных научно-технических работ и для выработки программы работ в будущем. На конференции все время председательствовал акад. Н. И. Бухарин, недавно назначенный НТО; он с большим вниманием выслушивал доклады и задавал много вопросов. В числе докладчиков был и я, так как о результатах работ Института Высоких Давлений до тех пор еще не докладывалось. Я хорошо подготовился и в часовой речи ярко охарактеризовал те проблемы, которые являются предметом наших теперешних и будущих исследований. Между прочим, я демонстрировал новое приспособление к моей бомбе высоких давлений, которое сделал мой сын, Владимир, для изучения растворимости газов в жидкостях под давлением, а также для изучения скорости диффузии газов. Этот аппарат, крайне простой по своему замыслу, долгое время был крайне необходимым для работ под высокими давлениями, и моему сыну бесспорно принадлежит первенство в его постройке; впоследствии он сделал очень интересные работы по растворимости газов под давлением в различных жидкостях и твердых телах при разных температурах; эти работы были опубликованы в американских журналах. Я указал, что в Институте Высоких Давлений устанавливаются все новейшие физико-химические методы для изучения химических каталитических процессов, — в особенности катализаторов. Рентгеновская установка заказана в СССР, а спектроскоп — в Англии; я предполагаю командировать одного сотрудника Института, В. Фроста, к проф. Noddack для изучения спектроскопического метода определения нахождения разных элементов в данном веществе. После моего доклада помощник директора Института имени Карпова Фрумкин, отметив интерес доклада, прибавил, что мое намерение установить в лабораториях новых физико-химических методов для исследования каталитических реакций несомненно принесет громадную пользу в раз’яснении явлений происходящих при катализе.
Из других докладчиков я отмечу рочь, произнесенную акад. Иоффе, которая произвела очень плохое впечатление. Он сравнивал условия для научной работы в прежнее время и при советской власти, а также заграницей, и утверждал, что большевики дали возможность приобщаться к научной работе многочисленному классу рабочих и крестьян, и потому при таких либеральных и благоприятных условиях мы должны ожидать расцвета научной мысли в СССР и больших достижений, как в науке, так и в технике. При царском режиме, а равно заграницей среда, которая поставляла ученых людей, представляла из себя тонкую прослойку интеллигенции в толще масс и потому прогресс в науке естественно должен был происходить более замедленным темпом, чем теперь, когда высшее образование доступно всем классам народа...
Эта речь А. Ф. Иоффе не очень понравилась многим присутствующим, в том числе и коммунистам, — и секретарь НТО Зискинд после заседания высказал мне свое неодобрительное мнение; наоборот, Зискинд передал мне, что члены коллегии НТО и Бухарин остались очень довольны моим докладом и теми работами, которые делаются в Институте Высоких Давлений. Он прибавил мне, что когда я вернусь из заграницы, то буду представлен к ордену Ленина за мою плодотворную для СССР работу. Об этой награде для меня он слышал в соответствующих инстанциях (он ранее служил в ГПУ). Я поблагодарил Зискинда за такое отношение ко мне и сказал ему, что я подготовил себе хорошую смену в лице моих учеников, в особенности Разуваева, Петрова и сына Владимира и лично я всем доволен и желаю одного только — продолжать свою научную работу. Это было мое последнее посещение НТО.
В Москве я узнал от П. А. Осадчего, что я не попал в число 10 делегатов, командируемых на Всемирный Конгресс по энергетике, который должен был собраться в Берлине 20 июня 1930 года. Число 10 было установлено Совнаркомом, и оно не может быть изменено. Осадчий сообщил мне об этом, потому что из Комиссариата Иностранных Дел ему позвонил заместитель Народного Комиссара Б. С. Стомоняков, что они получили от Берлинского полпреда предложение командировать меня на конгресс, так как об этом очень настаивает Распорядительный Комитет Конгресса. Но эта бумага пришла уже поздно, так как все делегаты были выбраны. Но Осадчий сказал мне, что, так как я все равно должен ехать в Берлин по моим научным работам, то я могу быть приобщен к делегации СССР и принять участие в работах Конгресса. Но, вероятно, от судьбы не уйдешь. Случилось событие, которого никто не мог предвидеть: один из делегатов, проф. Ленинградского Политехникума А. Горев, все время работавший в Госплане в качестве члена Президиума, сочувствующий коммунизму, и, кажется, кандидат в партию, был арестован и потому освободилось одно место. Тогда Осадчий позвонил мне по телефону и сообщил, что после его разговора с Г. И. Кржижановским я назначен делегатом на Конгресс. Мне было приятно получить эту командировку, но арест Горева произвел на меня удручающее впечатление и наводил на очень мрачные предчувствия; я знал Горева с самого начала моего приглашения в Госплан, много раз говорил с ним и иногда очень свободно. Мне было очень жаль его, и до сих пор я не знаю, за что он был арестован и какова была его дальнейшая судьба.
