Контакт первой степени тяжести - страница 78
* * *
Они стояли в тамбуре, курили. Было уже совершенно светло, но солнце само еще не успело всплыть над коробками, уже закрывшими горизонт на подступах к Москве.
– Ну вот, проехали Мытищи, – сказал Белов. – Еще четыре километра: Тайнинка, Перловка и – Москва.
– Я не хочу в Москву.
– Куда ж ты денешься? Любишь кататься – люби и…
– Люби и катайся! – перебил его Борька. – Слушай, смех смехом – давай сейчас, ну как приедем – рванем назад, в леса, где сцепщик?
– Ты что – совсем того? Не нагулялся, что ли?
– Нет. Да я и не мог нагуляться. Я там живу, – он указал назад. – А там, – он указал по ходу поезда, в Москву, – там только проживаю. И пора кончать, на мой взгляд, – «проживать». Пора пожить. Тем более что жить осталось совсем уже немного. Какого-никакого места под солнцем мы добились, – пора и для души пожить. Делать только то, к чему душа тяготеет, а остальное – в сторону!
– Я вижу только одно – видно, дел особых у тебя в Москве на данный момент нет.
– Дела, неправда, есть! Но в сентябре. А неделю, десять дней – вполне. Это я имею.
– А мне, к сожалению, пора начать готовить вернисаж, – вздохнул Белов.
– К концу-то сентября? Пятьсот раз успеваешь!
– Конечно, тыщу раз! – в голосе Белова мелькнуло раздражение. – Я не такой, как ты! Я не умею так: хватай мешки, вокзал отходит! Тебя смешно слушать, когда ты так вот, утром, дыша перегаром – это просто жутко! Ты уж прости! Куда?!? Зачем?! Не понимаю.
– И понимать тут нечего. Все просто: ты проехал. Мимо.
– Что – «мимо»?
– Да мимо сцепщика. Как все. Как все всегда. Ты не воспринял этот зов.
– «Зов»! – Белов стал накаляться. – Зов откуда?! Куда зовет твой «зов»?
– Откуда же я знаю?! – возмутился Борька. – Но это же был зов! Ну, или скажем так – призыв.
– Борька, ты поехал чердаком.
– Согласен. Но ведь и ты вчера немного тоже поехал. Ты же видал? Ты ведь не станешь говорить, что этот сцепщик мне приснился?
– Нет, не стану.
– Ну, слава богу! Тебя ведь тоже, я вчера заметил, не то чтоб потрясло, а затрясло буквально – помнишь ведь? Нас обоих нечто такое охватило. Потустороннее. Аж зубы застучали. Было? Да было, было! Так?
– Ну, так. – Белов с мучением, но согласился. – Но я, Борис, скажу тебе поболее: я больше абсолютно, совершенно не хочу испытывать такое. Благодарю, как говорят, я уже наелся. По мне все это лучше бы забыть, ну, или призабыть. И спать спокойно.
– И…
– И соседям не рассказывать! – перебил Белов. – Меня вполне удовлетворяет то, что есть. Рациональный мир. Без привидений. Без выходцев. И без пришельцев. Я не хочу даже верить в реальность этих новых, дополнительных проблем. И так всего хватает выше головы! А ты мне предлагаешь не поверить, а убедиться в реальности этой всей жути – да, жути, если чуть подумать! Взять, опрокинуть все устоявшееся. Мировоззрение поменять на пятом десятке. С твоей точки зрения, как я понимаю, мало знать, что гильотина существует, так надо еще ее и осмотреть, и голову попробовать в нее сунуть! Нет-нет! Мне и вот такусенького кусочка веры в это все – и то уже за глаза хватает!
– Верно. Вопрос сцепщика и вопрос о Боге – это очень близкие вопросы.
– Можно и о Боге. Вольтер сказал когда-то: «Если бы Бога не было бы, то его стоило бы выдумать». А в нашей ситуации я скажу тебе наоборот: «Если Бог есть, то его стоит забыть, не замечать».
– Убить?
– Я этого не говорил, не ври.
– Ты это всего лишь подумал. Но это логическое завершение твоих рассуждений. Убить в себе Бога.
– Не говорил я этого!
– Нет, сказал: забытый Бог – убитый Бог. Не так, что ли?
– Отчасти – да. Отчасти ты прав. Бог меня убивает, почему бы и мне, в свою очередь, не ответить ему тем же?
– Богохульствуешь? Напрасно. Взгляни на это пошире: да это же все и делают каждый день: оглянись по сторонам. Убить в себе Бога не сложно. Не оригинально. Все окружающие и мы, кстати, с тобой, с детства начинаем выдавливать из себя по капле раба. Раба своей совести, раба своего сердца, души. Чтобы не было никакой веры.
– Эх, Борька! Молодым был – я верил во многое. Верил. А седые волосы вот появились – все, хватит! Хватит с меня всякой веры!
– А мне, напротив, веры – как раз ее и не хватает. Вот силы много – океан – а веры – чуть, кусочек, кот наплакал. Неужто ты, Коляныч, не чуешь, как ты с возрастом теряешь это – детство, непосредственность, простосердечие и тягу, тягу к тайне, основанной, может быть, на смутной вере, а может быть – и на душе? Мы к сорока почти совсем теряем контакт со своей душой. Все! Все! Где чувства? Где порывы? Где чудо самой жизни, точнее – многие чудеса? Жует нас прагматизм – холодный, как ящерица: хрум-хрум-хрум – квартира, дача, тачка, мастерская, баксы. Хрум-хрум-хрум… Вот только этот «хрум» и слышен всюду – тут и там, – по всей Москве хрустит!
– И по всему миру, – кивнул Белов. – А кстати: мы уже в Москве. – Белов решил скруглить концовку. – Я знаешь, что тебе скажу об этом всем, Борис?
– Ну?
– Ты, Борька, ты – большой талант. И может быть, ты даже просто гений. И ты имеешь право на причуды. Понял? Вот. Я – нет! Я имею право лишь на пиво. Бутылку выпить на вокзале. И похмелить тебя. Имею право. А это – то, о чем ты глаголешь тут – это нет! Не для меня. Не вышел я рылом. Мимо! С этим – мимо, пожалуйста! Мимо!
* * *
– Вы подождите здесь. – Калачев указал Лене на диван в коридоре. – А нам с вами – сюда. – Он распахнул перед Беловым дверь. – Прошу! Ого! – Калачев был, пожалуй, несколько ошарашен, увидев ожидавшего их в его, калачевском, кабинете Власова. Однако он быстро пришел в себя. – Владислав Львович, я вижу, тут как тут! Садитесь, Николай Сергеевич. Вот, снова мы собрались тесным кругом.
