Контакт первой степени тяжести - страница 79

– Да! – Власов встал, прошелся по кабинету, остановился перед Беловым: – Что ж вы, Николай Сергеевич? Обещали быть со мной в контакте? А сами вот – вчера вечером подписку о невыезде едва-едва с собой в Вологду не увезли, сегодня же еще чудесней – постановление о вашем задержании оставили мне, а сами – марш-марш – и… – Власов вопросительно посмотрел на Калачева. – В Александров?

Калачев кивнул.

– Ну, значит, как мы и предполагали… – Тон Власова был таков, что можно было решить, что идея перехвата Белова в Александрове принадлежала ему, Власову. – Как же нам понимать ваши действия, Николай Сергеевич?

– Ладно уж! Что ты к нему привязался, ну право! – вступился за Белова Калачев. – Повинную голову меч не сечет. Ведь Николай Сергеевич решил во всем сознаться!

– Ну-у-у? – удивленно обрадовался Власов. – Да неужели?

– Точно! – кивнул Белов.

– Прекрасно!

Воцарилась пауза.

– Не понял: что мы ждем? – нарушил Власов тишину. – Вы же решили во всем сознаться, Николай Сергеевич?

– Решил.

– Так действуйте!

– Пожалуйста. Я сознаюсь во всем.

– Во всем ли?

– Да-да! Ну, я сказал же уже вам: во всем.

– А именно? Конкретно? В чем вы сознаетесь?

– Да в чем хотите. Сознаюсь!

– Вы знаете, вы дурака тут с нами не валяйте! – Власов налился краской. – Вы лучше нам скажите: где Тренихин Борис Федорович 1954 года рождения?

– Где Борис, я сам не знаю, честно говоря. Подозреваю, правда, хоть и стиснув зубы, что Борька уже на небесах.

– А тело где? Где его останки?

– Вот это не скажу. Сам не знаю.

– Вы же обещали говорить правду?

– Я и говорю вам правду.

– И во всем признаться вы обещали!

– Да я, минуты не прошло, – во всем сознался. Мало вам? Еще могу! Для тех, кто плохо слышит: со-зна-юсь!

– В чем, в чем вы сознаетесь? Это же самое главное! И именно этого вы и не говорите!

– Послушайте, скажите ради бога – что вы хотите слышать от меня – конкретно?

– Конкретно? Ладно! – Власов вытер лоб. – Я вам тогда напрямую вопрос поставлю. – Власов повернулся к сейфу, отпер, извлек запечатанный пакет с окровавленной рубашкой и лист бумаги – заключение экспертизы.

– Как это оказалось в вашей ванной?

– Как? Я положил это туда стирать. Давно бы надо бы, конечно, но как вернулся я в Москву, так сразу закрутился. Вот руки и не дошли.

– Ага! Так, значит, эта рубашонка ваша?

– Моя.

– Вы помните, куда вы спрятали ее?

– Да я ее не прятал! Лежала в грязном, в ванной, дома.

– Вы именно в ней путешествовали в июле-августе?

– Ну, не только в ней, конечно. Но – с ней. Я же только что сказал.

– А это что? Вот, вот и вот – все эти бурые, огромные пятна?

– Да вы же сами видите, что это засохшая кровь.

– Так вот, любезный Николай Сергеевич, нам повезло. Нам удалось сличить вот эту кровь с больничным скринингом. На наше счастье, документы сохранились, и экспертизой теперь стопроцентно установлено, что эта кровь…

– Тренихина Бориса Федоровича, – сообщил Белов. – 1954 года рождения. Если именно это вы хотели установить с помощью экспертизы, то вы установили совершенно верно. Моя рубашка залита кровью Бориса.

– Ага! Сознались?

– О господи! Да я уж третий раз вам говорю: я сознаюсь во всем – во всем, что было. Да! Это кровь Тренихина! Но…

– …Но рубашки не было на вас, когда Тренихин залил ее кровью, так? – забежал вперед Власов, предугадывая следующий ход подозреваемого. – У вас ее стащили, залили кровью и назад подбросили, верно?

– Вовсе нет! Когда Борис залил мою рубашку кровью, я сам, я лично был в этой рубашке собственной персоной.

Калачев, молча наблюдавший за Беловым в продолжение всей беседы, вдруг прервал молчание:

– Вы расскажите по порядку. Откуда эта кровь?

– Пожалуйста. Это случилось в деревне Шорохше. Я вам уже рассказывал о некоторых событиях в ней в письменном виде. Когда Борис подсунул мне те злополучные акварели, восемь штук. Уговорил меня. Мы с ним пошли на свадьбу.

* * *

Свадьба в Шорохше шла с треском, размахом и мощью – как ледоход по Северной Двине: Морозовы, самое крепкое, зажиточное семейство в Шорохше, женили старшего сына. На свадьбу пригласили все село от мала до велика, созвали гостей и со всей округи, – верст на двадцать, наверно, не менее.

Улица, над которой высилась усадьба Морозовых, была уставлена самосвалами, кранами, тракторами, скреперами, лесовозами – транспортными средствами, на которых съехались краев именитые гости. Между этими мастодонтистыми грудами самоходного металла «жигули», «москвичи», а кое-где и «опели» казались хрупкими, нежными игрушками.

Буйство веселья – широкого, почти неуправляемого, захватило всех: уже часа через полтора Белов прекратил воспринимать отдельных людей; он ощущал себя частичкой роя, муравейника, огромного тысячеглазого, тысяченогого и тысячерукого существа, имя которому – деревенская свадьба.

Борис же, начав этот день с восьми акварелей, выплеснутых им в порыве, на едином духу, видно, не смог подавить в себе этот всплеск созидательных сил: он и на свадьбу взял с собой папку и угли, пастель, карандаши.

Борька был всюду, одновременно в двух, трех, четырех местах и шести измерениях. И все рисовал. Рисовал и дарил. Рисовал и дарил.

Белову казалось в тот вечер, что в Борьку вселился вдруг бес – бес графики, демон мгновенного портрета.

Время от времени Борька отвлекался на пару секунд – чтоб опрокинуть стопку – маленькую – грамм на сто пятьдесят – двести, и закусить каким-нибудь пустяком: рыжиком, огрызком огурца, шматом холодца или пирожком, и тут же снова, откинув вилку, Борька хватался за карандаш. Странно, что, выпивая, но фактически не закусывая, Борька совсем не пьянел, а только как-то еще в большей степени ожесточался графикой.