Контакт первой степени тяжести - страница 88
– Да это просто издевательство!
– Нет, ошибаешься. Это всего-то навсего «на самых общих основаниях». Во! А то привыкли всюду, безо всякого.
– То есть?
– То есть – сиди и жди. Вот так. И привыкай помалкивать в тряпочку. Здесь не балет тебе!
«Почему балет? – подумал Белов. – Психи. Кругом одни психи».
* * *
В общую камеру его определили уже после одиннадцати.
Отпирая дверь камеры площадью метров двадцать и содержащей не менее сорока человек, плотнейшим образом лежащих на общем деревянном подиуме, надзиратель отступил на полшага назад в коридор и, воротя морду вбок, чтоб не дышать испарениями десятков немытых тел, процитировал:
Вот твоя деревня, вот твой дом родной, Щас поедешь в санках по горе крутой…
* * *
Свет в камере ночной, тусклый. Народ храпел, стонал во сне, причмокивал, скрипел зубами… При появлении Белова никто и ухом не повел.
Хотелось лишь одного: прилечь, уткнуться лицом – хоть в плинтус, и до утра забыться.
Но как тут ляжешь? Между людьми и ладонь не всунешь. Чуть, может, посвободней было у параши. Не то чтобы там было место, а так – скорей надежда на него.
Белов толкнул слегка, будя, приличного на вид мужчину – в очках, похожего на интеллигента:
– Вы чуть-чуть не подвинетесь? Совсем немного. Мне бы хотелось прилечь.
– Куда? – мужчина, одурев от сна, от духоты и смрада, чуть приподнялся на локте: – Ты что, не видишь, что ли? И так-то лежат все на боку.
– А мне куда тогда деваться?
– У них спроси, – мужик кивнул на дверь.
– Так они меня сюда и запихнули. Не сам же я себе здесь заказал место.
– Ты в госпиталь тогда, скажи, попросись в больницу. Вон, постучи, скажи, заболел. В больнице на кровать положат.
– Да я здоров, не поверят.
– А ты попроси Стаса, вон он, четвертым от меня лежит. Он всех знает. Он все объяснит и поможет – в больницу-то, на кровать. Он троим уже тут помог, перед тобой.
* * *
– Тряси его сильней! Он спит как мертвый, – вполголоса сказал интеллигент.
– А?!? – Стае вдруг вскочил, встал на ноги, как чертик из коробочки. – Чего?!?
– Простите, что разбудил. Вон тот мужчина посоветовал мне к вам обратиться. Вы можете помочь попасть в больницу?
– А?! – Стае спросонья только хлопал глазами. Через секунду до него дошло. – В больницу тебе? Или в лазарет?
– В больницу. На кровать.
– Да. Это я могу! – кивнул мужик и в тот же мир обеими руками вцепился в горло Белова.
Белов захрипел и, пытаясь вырваться, скосил глаза в сторону интеллигента у параши
Тот, лежа на боку, опираясь на локоть, заметил с радостью, почти со сладострастием:
– В больничку разом щас! Потерпи. Он те горло сломает, хрипело смятое когда – они без звука кладут! Кого – на кровать, кого – на стол.
Сознанье уплывало. В глазах остался только черный круг с ярко светящейся каймой… Тело, живущее как бы отдельно от сознания, своим собственным разумом мгновенно вдруг ощутило конец и какой-то панической судорогой сообщило об этом главному, большому сознанию.
Белов, хрипя, с неимоверным трудом все же вскинул руки и понял, что они уже не вполне подчиняются мозгу, просто висят, едва удерживаемые у лица. Ноги внезапно подломились, словно кто-то сзади шарахнул палкой под колено.
Падая на спину, он все же заставил себя сконцентрироваться на цели, схватить душителя за кисти рук, за пальцы.
– А-а-а! – камера огласилась истошным воплем душителя.
Но даже его истошный крик не заглушил хруст ломаемых костей обеих рук.
В ту же секунду дверь с громким лязгом распахнулась, влетели надзиратели – не менее пяти человек – с дубинками, стремглав: как будто бы только того и ждали…
– Он руки, руки мне! – душитель протянул милиционерам свои кисти, висевшие безвольно вниз и замершие – как у пианиста на стоп-кадре.
– В больницу! – распорядился старший надзиратель. – А этого – в холодную! – он указал дубинкой на Белова.
* * *
– В больницу Стаса! – Белов, влекомый коридором, услышал за спиной донесшийся вслед комментарий интеллигента от параши. – Руки поломать – кладут без звука!
И камера захохотала, застучала, завизжала, взорвалась, – в десятки глоток.
* * *
Как холодно! Не сядешь и не ляжешь – ледяная сырость.
Стоять, стучать зубами.
Провал в мозгах. Но есть и мысль. Мысль о том, как там, в самом низу, немеют пальцы ног. Да нет, какие пальцы! Нет уже и ног! Деревяшки. Боли нет. Пропала чувствительность.
– Эй! Откройте!..Я расскажу все! Я во всем сознаюсь!
* * *
– Во всем, кричит, сознаюсь, – доложил капитан Власову.
– Ну, вот и все! – Власов потер руки: в его кабинете с утра было довольно прохладно.
– Очень вовремя вы, Владислав Львович, от Калачева избавились, – ну, этак, вежливенько, под жопу: кыш его…
– Не «кыш его», а он сам себя, лично, подставил, – едва заметно улыбнулся Власов.
– Владислав Львович, что же вы так-то… – расплылся, улыбаясь, капитан. – Не скромничайте, не к лицу вам! Вы умеете, уж не спорьте! Всегда: блистательный финал вы в полном одиночестве встречаете. И как у вас эти выходит: лишненьких – «того» – вы б научили, право!
– Такому не научишь. Это – дар.
* * *
– Ваша взяла, – кивнул Белов, упав почти на табуретку напротив Власова. – Я… Я убил Тренихина!
– Давно бы так… Мотивы? Белов пожал плечами:
– Мотивы вам известны еще лучше, чем мне: тайная зависть, явная корысть.
– Вы его… постойте! – угадаю… Вы его зарезали?
– Да. Я его ножом ударил. В спину.
– Хорошо! – Власов потер руки от удовольствия. – Он умер сразу? Вы не помните? Один раз вы его саданули или несколько раз?
