Корона, Огонь и Медные Крылья - страница 38
Я лег на низовой ветер; он плавно, как падающий лист, опустил меня к маленькой придорожной кумирне. Деревянная статуэтка Нут, укутанная в девичью шаль, стояла под невысоким куполом меж четырех резных столбов, пестрых от жертвенных ленточек, цветных лоскутков и стеклянных бус. Перед Матерью Судьбы дотлевали благовония в медной чашке. Я преклонил колена, коснулся губами пальца, пальцем — маленьких ног из потрескавшегося темного дерева:
"Отдашь мне эту женщину, госпожа моя?"
Пыльный, наглый, дорожный воробей чирикнул под самым ухом и вспорхнул. Знамение. Только что оно значит? "Птичка спорхнула именно к тебе"? "Ты, воробей, надоедливый и ничтожный, клюй зерна в навозе — и не чирикай"? Не орла послала, однако…
Я обернулся к коленопреклоненным вассалам:
— Все равно. Я уже решил. Нынче же вечером.
Они склонили головы, выражая согласие, хотя явно меня не поняли.
* * *
Принц Тхарайя пригласил нас в будуар.
Там стоял полумрак, огоньки отражались в серебряных зеркалах, и очень приятно пахло сандаловым деревом, воском свечей и гераневым маслом. Тхарайя полулежал на широчайшем ложе, по местной моде заваленном подушками, в темно-красной шелковой рубахе, бархатных штанах — и босой. Его челка по-прежнему небрежно свисала на глаза, но он побрился.
Увидев нас, принц приподнялся и расширил глаза. Его хвост приподнялся в виде вопросительного знака.
— Добрый вечер, — сказала я и чинила политес.
— Добрый, — ответил его высочество и приказал Шуарле, — Пошел вон!
Шуарле взглянул на меня — и не двинулся с места.
— Господин, — сказал я и улыбнулась, — я сочла, что нехорошо посещать тебя без провожатых в такой поздний час, поэтому пришла со свитой. Прости, но разве я сама не могу приказывать своим слугам?
— Так отошли его, — приказал принц уже мне.
— Мне не хочется, господин, — сказала я. — Можно, он останется? Или, может, ты передумал со мной разговаривать, и лучше мы вместе уйдем?
Его высочество рассмеялся и сел.
— Ты забавно рассуждаешь, — сказал он весело. — Вероятно, ты думаешь, что твой паж защитит тебя от меня, если я всерьез захочу тебя заполучить? Ты его несколько переоцениваешь.
— Нет, — сказала я как можно более кротко. — Я так не думаю. Я отлично представляю себе силу твоих родичей. Я просто надеюсь, что ты не любишь убивать — потому что сначала тебе придется убить Шуарле, а потом — меня, наверное…
Принц расхохотался.
— А тебя за что, Лиалешь?
— Пока ты будешь убивать моего друга, — сказала я, — я попытаюсь убить тебя.
Он так смеялся, что вытер слезы:
— Как же будешь убивать меня, женщина?
Я огляделась и прикинула.
— Вероятно — подсвечником, — сказала я печально. — Но, знаешь, принц Тхарайя, мне этого совершенно не хочется. Во-первых, Шуарле дорог мне, а во-вторых, мне было бы очень неприятно причинять тебе боль. Тебе ведь и так часто бывает больно, правда?
Пока я говорила, принц стал серьезным.
— Если военные донесения когда-нибудь будут доставляться со скоростью сплетен, ни одной войны мы больше не проиграем, — сказал он с усмешкой. — От этого ты думаешь обо мне дурно?
Я удивилась.
— Я вовсе не думаю о тебе дурно, господин, — сказала я. — Я тебя просто боюсь. Ты же напугал меня.
Тхарайя снова улыбнулся, и я порадовалась исчезновению острой складки между его бровями — от нее его лицо становилось чрезвычайно мрачным.
— Я не пугал, — сказал он, все улыбаясь. — Я глупо пошутил. Ты просто не знаешь, как я могу напугать, Лиалешь.
— Ну почему? — возразила я. — Об этом легко догадаться.
От улыбки лицо принца казалось моложе; привыкнув и приглядевшись, я даже нашла его милым, как у мальчика, несмотря на морщины и седую прядь. Он сел, по-кошачьи обернувшись хвостом.
— Послушай, Лиалешь, — сказал Тхарайя. — Если ты не думаешь обо мне дурно, то, может быть, останешься выпить со мной травяного отвара? Трава ти, которую заваривают мои слуги, растет на солнечных склонах Белой Горы, она лучшая в стране. Пить травник, предложенный принцем — не унизительно, верно?
— Да, — сказала я. — Даже любезно с твоей стороны. Мне нравится, и нравится особенно, если положить в него меда и размешать.
Тхарайя взглянул на Шуарле, и тот, по обыкновению, без слов сообразив, о чем его просят, перенес с резного столика на тахту что-то между переносной столешницей и подносом. На этом чудном подносе, расписанном синими цветами, стоял сосуд с носиком, в котором заваривали травник, широкие плоские чашки, блюдо с тоненькими до полупрозрачности белыми лепешками и горшочек с медом.
Я поклонилась и села рядом с ним, подобрав шаль под себя. Шуарле налил травника, а я взяла лепешку и стала ее рассматривать — обычно мне предлагали другие лепешки, пухлые и сдобные. На вкус это новое угощение показалось мне очень странным: намазанное медом, оно было как бы одним медом, без хлеба.
— Тебе это в новинку, принцесса? — весело спросил его высочество. — Таким хлебом при дворе берут с блюда лакомства, липкие или жирные, чтобы не запачкать рук. Один простак с той стороны гор, говорят, впервые увидев эти лепешки, принял их за лоскутки холста и хотел заказать себе целую штуку на рубаху.
Я рассмеялась, Шуарле улыбнулся и опустил глаза. Он наполнил наши чашки и сел на пол, застеленный ковром, у моих ног. Тхарайя бросил ему подушку.
— Так тебе будет удобнее, отважный страж, — сказал он очень милостиво, а потом обратился ко мне. — Скажи, принцесса, что ты намерена делать дальше?
