Злато-серебро - страница 55
Он все-таки рассмеялся — сколько нового можно в одночасье узнать друг о друге после нескольких месяцев самого тесного совместного проживания — но тут же одернул себя. Неужели Юнкус прав, и те прикосновения под полным ликом Госпожи не прошли даром?
— Я случайно видела, как она целовала Кайта, — призналась Иволга.
— Да многих ли ты прежде видела целующимися?
— Многих. И не только целующимися, — холодно заявила служаночка, и Серп вспомнил, где она провела большую часть своей жизни.
— Ну, рассказывай, — чародей был слегка заинтригован.
— Она его облизывала, — нехотя сказала девушка. — Может, ему и было приятно, но со стороны выглядело очень противно.
— Облизывала? — удивленно переспросил Серп.
— Да. То и дело отрывалась от губ и проводила языком по щекам, шее. Один раз даже лоб лизнула. По-моему, это мерзко.
Чародей молчал, погруженный в свои мысли. Хорошо, что тогда, в первый раз, он не слизнул капельки силы с лица птахи. И позже он почему-то этого ни разу не делал, наверное, потому что мощи всегда было с избытком. Ощущение, когда язык покалывает, пощипывает, холодит, очень приятно. Но эта Серпента, проще говоря, Змейка — не чародейка, чтобы наслаждаться вкусом силы. Он видит ее как простую смертную, лишенную дара. Хотя есть у девицы в сознании запертая дверка, которую он почуял еще в первую встречу, в том кабаке. Но храниться там может что угодно, вплоть до какого-нибудь гаденького и глупого полудетского секрета, которого она до сих пор чересчур стыдится.
Да, собственную, лишь твою чародейскую сущность нетрудно скрыть, как нетрудно утаить под капюшоном черты лица. Но пытаться полностью спрятать — все рано что выдавать живого человека за восковую куклу. Серпу, во всяком случае, ни разу не приходилось слышать об успехе подобного предприятия, и сам он не сумел бы. Что до облизывания, наверное, девица просто имеет своеобразные привычки. Интересно, что еще она в постели вытворяет? Вот бы разговорить Крестэля…
— Неужели мужчинам это нравится? — возмущенный голосок вырвал из раздумий, все дальше уносившихся в океан чувственности.
— Нет, облизывать меня не надо. Лицо, во всяком случае, — ухмыльнулся Серп. — А вот ты всегда так золотишься, что я бы…
— Золочусь? — любопытство заставило пропустить очередную непристойность мимо ушей.
— Я вижу силу, которую ты мне даешь. Она выглядит как текучее золотистое сияние. И когда тебе хорошо, наслаждение выступает у тебя на лице крошечными капельками. — Серп поспешно прикусил язык, потому что у него едва не сорвалось «будто роса на лепестке цветка.»
— Это, наверное, красиво, — пробормотала Иви, потупившись. На щеках вспыхнул румянец. — Если хочешь, то можешь…
— Тебе же будет неприятно.
— Ты никогда так не делал. А вдруг ничего противного в этом нет?
— Вот и проверим, — улыбнулся Серп.
Злоупотреблять разрешением Иволги он не стал, попробовал чуть-чуть, собрав золотую росу не столько языком, сколько губами. И только сейчас вспомнил, что девицы, вернее, сила, которую они дают, отличается по вкусу. Иные были приторно-сладкими, другие, наоборот, обжигали, как имбирь, да и пахла каждая по-своему.
С птахой ему показалось, что рот наполнился прохладной сочной мякотью раннего яблока, желтого, словно масло, у которого на солнце просвечивает сердцевина с темными семечками. Что до запаха, рядом со служаночкой чародею всегда мерещился цветущий летний луг. Ощущения были необычайно приятны, но где-то в глубине зудела мысль: а какова на вкус Змейка?
Наверное, поэтому Серп, дождавшись, когда Иволга уснет, выбрался из постели, натянул штаны и отправился на чердак, взглянуть на крестэлеву мазню. Прикрыл за собой дверь, напитал силой чародейский светильник, чтобы горел поярче, и огляделся. Вдоль одной из стен, подальше от застекленного ската крыши, стояло несколько досок. При ближайшем рассмотрении это и оказались картины, повернутые обратной стороной.
Потомок Боровика рисовал хорошо. Серп легко узнал несколько видов Мелги в разную погоду и время суток, а букетик иволгиных ночных фиалок в глиняной кружке выглядел вполне живым. То же самое можно было сказать и о служаночке, изображенной далеко не единожды. Чародей поначалу нахмурился, но все портреты оказались на редкость пристойными. Девчонка была полностью одета, позы и взгляд лишены фривольности. На одной картине птаха выглядела едва ли не сказочной принцессой, даром что наряд не блистал роскошью. Стояла здесь, на этом самом чердаке, у застекленного ската крыши и смотрела на молодую луну с непонятным выражением: не то мечтательным, не то блаженным, не то счастливым, не то задумчивым. Не то все сразу, решил Серп, ставя картину на место.
Теперь понятно, что она имела в виду, когда говорила, что Крестэль приукрашивает действительность. Служаночка не была дурнушкой, а пожив в покое и достатке да научившись носить нормальную одежду, стала и вовсе хорошенькой. Но не настолько, чтобы, встретив на улице, оглянуться ей вослед. А на девушку с картин хотелось любоваться. И не только оглянуться, может быть, и пойти за ней.
Серп уже приготовился насладиться необычной красотой Змейки, но та была изображена лишь на одной картине, весьма традиционно выполненном портрете, зато карандашных или угольных (в таких тонкостях чародей не разбирался) рисунков оказалось много. Вот уж с кем Крестэль отвел душу! Позы девица принимала одну завлекательнее другой, смотрела так, что мурашки по спине. На парочке рисунков она оказалась полностью обнаженной.
