Паладинские байки - страница 138
– Ну вы только гляньте, какой наглый. В его положении еще и торговаться вздумал. Нет, дорогой, не выторгуешь ты и свиного пятака. Потому как для Инквизиции и моего свидетельства будет достаточно. Что? А, ты думал, что заказчика мы городской страже по закону передать должны? Как же, разбежался. Дела о незаконном применении магии крови расследует Инквизиция и разбирает церковный суд. И мне там не надо будет объяснять, как да почему я считаю его виновным, их святейшества архонты и так знают, кто я такой и чего мое слово стоит. И без тебя обойдемся. Но если ты себе хочешь облегчить участь – то лучше свидетельствуй добровольно и без торга. Может быть, Инквизиция это оценит.
После этой тирады Роспини совсем скис и скрючился на полу кареты, насколько ему это позволяли веревка и наручники.
Вернулся Кавалли, приоткрыл дверцу и, не залезая в карету, сказал:
– Со стражниками улажено. Чую, завтра здешний квартальный жалобу настрочит в нашу канцелярию, что мы опять в их епархию влезаем, но сейчас мешать не будут.
– Вечно нам отдуваться, почему они в Коллегию Святой Инквизиции жалобы не строчат? – скривился Манзони. Глянул на гостиницу и посерьезнел:
– Он на выход собрался. Ну, давай. Делаем как обычно.
Кавалли кивнул и исчез. Манзони выскользнул из кареты, не закрывая за собой дверцу. Робертино и Оливио, не сговариваясь, поставили ноги на связанного магика, чтоб не дергался, и выглянули в окошко. Однако ничего они там не увидели – карета стояла довольно в стороне, а высовываться в окошко они не стали.
Собственно, смотреть было особенно не на что. Кавалли медленно пошел вдоль улицы, миновал вход в тратторию и остановился на углу гостиницы, делая вид, что изучает лоток продавца печатных листков. Даже купил пару и развернул, бегло просматривая заголовки и держа листки так, чтоб видеть вход в тратторию. Манзони же дошел до другого угла гостиницы, с противоположной стороны, и остановился, прислонившись к столбу со светошаром. Похлопал себя по карманам, косясь на вход.
Из ярко освещенной траттории гостиницы вышел высокий молодой мужчина типичной плайясольской внешности, в мундире мичмана королевского флота, и вразвалочку зашагал по улице в ту сторону, где стоял у фонаря Манзони. Тот подал условный знак. Кавалли быстро сложил купленные листки, сунул их в карман и пошел туда. Шел не слишком спеша, но довольно быстрым шагом.
Когда плайясолец поравнялся со старшим паладином у фонарного столба, тот негромко окликнул его:
– Огоньку не найдется, сеньор мичман?
Мичман повернулся к нему, замедлив шаг. Манзони широко улыбнулся, показал незажженную дымную палочку:
– Огоньку, говорю, не найдется?
Мичман остановился, полез в карман, достал очень дорогую изящную палочницу из черепахового панциря и откинул маленькую крышечку, прикрывавшую огневой камешек, протянул паладину:
– Найдется, сеньор паладин, – сказал он.
Манзони шагнул к нему, протянул руку с дымной палочкой к палочнице и… мичман вдруг ощутил на правом запястье холод металла, и не успел и дернуться, как с другой стороны возник Кавалли, быстро завернул его левую руку за спину, и паладин Джудо защелкнул на ней второй браслет наручников. И, крепко сжав за плечо, прошипел плайясольцу в ухо:
– Арестован именем короля. Не рыпайся, а то сломаю руку.
Плайясолец все-таки попытался дернуться, но паладины держали его крепко. Он раскрыл рот, чтоб заорать, но Кавалли резким движением впихнул ему в зубы комок из печатных листков, и мичман поперхнулся своим воплем. А затем паладины подхватили его за руки и быстро поволокли в карету, где и усадили на лавку, крепко зажав между собой.
В карете было довольно темно – тусклый фонарик под крышей давал слишком мало света, так что Манзони достал из кармана маленький светошарик, потер его и поднес к лицу плайясольца.
– Ну, малефикар, теперь смотри внимательно, – Кавалли легонько пнул магика ногой. – Это он?
Роспини полсекунды вглядывался, потом кивнул.
Сам же плайясолец, увидав на полу кареты связанного Роспини с кляпом, похоже, догадался наконец, за что именно его самого арестовали. И вполне очевидно испугался, но довольно быстро взял себя в руки.
– Отлично. А теперь… – начал было Кавалли, но тут вскрикнул Оливио:
– О боги!!! Не может быть. Этого, сто тысяч драных чертей, просто не может быть!!! Не может быть… – он аж задохнулся, чувствуя, как в сердце прямо-таки взрывается смесь страха, ненависти, гнева, боли и отвращения. Помотал головой, зажмурившись:
– Сеньор Джудо… вы уверены, что это он?
– Уверен, Оливио, – Манзони пристально глянул на своего ученика, потом перевел взгляд на арестованного. – Ты, выходит, знаешь его?
Арестованный выплюнул скомканную бумагу, очень паскудно ухмыльнулся и сказал с непередаваемо гадким полусмешком:
– Еще бы ему меня не знать, когда он два месяца мой хер сосал!
И тут Оливио просто-таки молниеносно врезал ему в челюсть, врезал левой, потому что правой судорожно сжимал рукоять меча, пытаясь хоть так погасить поднимающуюся ярость.
Плайясолец ударился затылком о стенку кареты, коротко взвыл. Оливио тоже глухо вскрикнул от резкой боли, пронзившей раненую руку. Робертино схватил его за плечи, встряхнул. Оливио слегка успокоился – рядом друг, рядом наставники, и прошлое уже не властно над ним. И сказал четко, зло:
– Это, сеньоры, Стансо Канелли. Когда я учился в Ийхос Дель Маре, он верховодил там старшекурсниками и всячески издевался над новичками, унижал и насиловал их. Меня тоже. Потому-то я из этой гардемаринской школы и сбежал. Родной отец, узнав об этом, сказал мне, что я сам виноват в том, что меня били, унижали и насиловали. Надо было добровольно и с радостью прислуживать старшим, сказал он. Оказалось, он прекрасно знал о том, что творится в Ийхос Дель Маре. И считал это естественным порядком вещей. Он велел отправляться туда обратно, а когда я сказал, что лучше сдохну, то лишил меня наследства. Вот почему я ушел в корпус и отказался от его фамилии сам. Не хотел больше ничего общего иметь с человеком, который сознательно отправил меня в тот адов кошмар.
