Паладинские байки - страница 149
– Я сколько раз тебе говорил – не надо называть женщин, к которым меня приводит Мать, таким вульгарным словом, – с укоризной сказал Манзони. – Это оскорбляет не только их, но и Ее тоже.
Теодоро усмехнулся, а Педро выставил вперед ладони:
– Ладно-ладно, прости. Так чего, по сути-то я прав. Целый день тебя не было, а вернулся – так и сияешь, да еще и магией сидской швыряешься. Не может быть, чтоб это только от одной свиданки было. Значит, ба… женщин было несколько. Не, ну с тебя бы сталось и с несколькими сразу одну свиданку устроить, ты парень щедрый, а они к твоим ногам сами падают, стоит только глянуть. Выбирай – не хочу.
Паладин Джудо пожал плечами, улыбнулся снова:
– Похабник ты, Педро. Ты что думаешь – если мне дозволено трахаться, так я их перебираю, как апельсины на рынке, оптом и в розницу? Нет.
Он посерьезнел, перевел взгляд на камин, где вовсю резвился огненный пикси. Ринальдо щипнул струны, отложил лютню и спросил:
– А… как тогда? Ну, ведь тебе все-таки не составит труда любую соблазнить, я думаю. Тут Педро прав. Я сам слыхал, как нас придворные дамы обсуждали, так одна сказала – мол, мне б паладин Джудо хоть подмигнул бы – так я б ему дала с места не сходя.
– Не составит, – согласился Джудо. – Но я же посвященный Матери, так что и это для меня тоже служение. Она даровала мне в довесок к моим сидским свойствам еще дар утешения. Он, кстати, не только на женщинах работает, просто в случае с женщинами мне намного проще, а сила воздействия этого дара – больше, а почему – сами понимаете.
Старшие паладины понимали, конечно. Кровавые сиды, в отличие от других высших фейри, никогда не предавались любовным утехам со своим полом.
Подал голос Кавалли:
– Ты говорил вчера о некой даме, что она нуждается в утешении. Полагаю, сегодня ты был у нее? И… что скажешь?
Вот тут Джудо помрачнел. Отражая его настроение, огненный пикси в камине сменил цвет с ярко-красного на тускло-багровый, а сам паладин сказал:
– Дело это не на один день, Андреа. Придется мне хорошенько постараться, потому как там все грустно. Ну вот чтоб ты понимал, насколько, так я скажу, что это мне первый раз встретилась красивая женщина, которая меня вполне очевидно желает, но при этом боится при мне раздеться и распустить волосы.
– Ого, – протянул Педро и с удивлением уставился на него. – А почему?
– Потому что она была пятнадцать лет замужем за ревнивым жестокосердным козлом, который ее к тому же бил и унижал. У нее до сих пор следы побоев остались…
Паладины охнули, а Ринальдо недоверчиво спросил:
– То есть… как? Бил? Пятнадцать лет? И она не пожаловалась архонтисе Матери?
На это ответил не Манзони, а Теодоро:
– Есть такие… гады, которые умеют себе подчинять безо всякой магии. Ломают что-то в человеке, чтобы власть получить. И куражатся потом в свое удовольствие и безнаказанно. Когда я служил храмовником в Аламо, мы там накрыли тайную секту таких… Они ухитрились так вот себе подчинить больше сотни человек, и мужчин и женщин, и те в свою очередь своих домашних подвергали тому же, а люди заявить боялись.
Манзони грустно сказал:
– В случае с моей дамой там без сектантства обошлось, просто муж ей попался такой… говнюк. Самовлюбленное жестокое ничтожество, которому непременно надо за счет близких самоутверждаться.
Ринальдо пробежался по струнам, вызвав пару резких аккордов, и сердито сказал:
– В старые времена у нас в Чаматлане за подобное родичи женщины такого бы непременно сволокли на алтарь демона Маакатля и поочередно вырвали б ему язык, яйца и печень. Сейчас-то мы уж, слава Пяти богам, старым демонам давно не поклоняемся, но обычай все равно остался, только без алтарей и демонов, да и печень с яйцами никто не вырывает, вместо того лупят плетью с колючками агавы до бесчувствия.
– Хороший обычай, – сказал Теодоро. – Хоть и жестокий.
Тут в дверь постучали, Ринальдо отложил лютню, встал и открыл. В гостиную заглянул паладин Габриэль, дежуривший сегодня на входе в паладинское крыло:
– А, сеньор Манзони, вы тут. Там к вашему ученику родственник явился, требует встречи. Спесивый такой, аж тошно… Вы просили непременно вас о таком извещать.
Джудо легко вскочил с кресла:
– Спасибо, Габриэль. Иди найди Оливио, пусть идет в приемную. И скажи ему обязательно, что я неподалеку буду. Это важно, не забудь.
В приемной паладинского корпуса обстановка была простая, даже, можно сказать, аскетическая: выложенный разноцветной керамической плиткой пол, пара деревянных диванчиков, обитых черной кожей с тиснеными на ней акантами, люстра с тремя светошарами под потолком, портреты нескольких прославленных в прошлом паладинов. И всё.
Разодетый в пух и прах граф Вальяверде смотрелся в этой обстановке крайне неуместно и почему-то глупо. Как павлин в соколятне. И Оливио, едва войдя в приемную, это сразу почувствовал, и ему стало смешно, да так, что он еле сдержался.
Граф стоял посреди приемной, с презрением глядя на скромную обстановку, особенно на портреты, и не сразу заметил появление Оливио. А тот и не привлекал к себе его внимания, просто стоял почти у дверей во внутренний коридор, скрестив руки на груди, и молча ждал, когда же дон Вальяверде его заметит. И никаких особенных чувств Оливио при этом не испытывал, просто мрачное любопытство.
Наконец дон Вальяверде соизволил к нему повернуться, изобразить на лице милостивую улыбочку и подойти к нему поближе, разведя руки в приветственном жесте:
– Как я рад тебя видеть, сынок!!!
Оливио даже не моргнул.
– Кончились твои мытарства, мой дорогой Оливио, – продолжал слащаво вещать дон Вальяверде, однако руки опустил и ближе подходить не стал. Несмотря на то, что на губах его играла доброжелательная улыбка, серые глаза оставались холодными и жесткими, и внимательно смотрели на Оливио. Тот спокойно смотрел в ответ, более того, призвал силу и попробовал зацепить отцовский взгляд.
