Паладинские байки - страница 150
– Ты, сынок, проявил большую силу воли, прямо как истинный Вальяверде, и доказал, что достоин нашего имени. Так и быть, я тебе всё прощаю, и ты можешь вернуться домой. Так что давай, собирайся, и поедем в Вальядино. Больше тебе не придется жить в казарме, более того, я не стану требовать, чтобы ты вернулся в Ийхос Дель Маре, раз уж тебе так не хочется последовать семейной традиции и послужить в королевском флоте...
Еле Оливио сдержался, чтоб при этих словах не схватиться за лоб. Давно ему не приходилось слышать столько чуши сразу. Вместо этого он даже не шелохнулся, только сказал спокойным и холодным голосом:
– Вы, дон Вальяверде, не туда пришли о прощении говорить. Вам бы эти речи вещать в семейном склепе, у могильной плиты Оливио. Ведь вы же сами публично объявили его мертвым.
Дон Вальяверде запнулся, улыбка его дрогнула, но он ее удержал, правда, от этого усилия она сделалась еще более фальшивой, чем раньше. Он рассмеялся:
– Ах, какая ерунда. Объявить тебя живым несложно. Заявим, что ты пропадал без вести, скажем, в паломничество против моей воли отправился, а потом вернулся и покаялся. А то позорное обстоятельство, что ты четыре года был паладином и жил здесь, среди бастардов и простонародья, никому знать и не обязательно. Тем более что теперь и обеты с тебя снимут без труда, ведь ты же единственный наследник. Таков закон.
Спокойствие Оливио дало трещину, и он почувствовал, что в сердце снова просыпается ярость. Еле сдерживаясь, он пустил силу на то, чтобы сильнее захватить взгляд дона Вальяверде и давить на него, и сказал:
– Вы отреклись от меня. Вам напомнить? Вот здесь, в этой приемной, на том же самом месте, где вы стоите сейчас, четыре года назад вы заявили, что я вам не сын и ваше имя носить недостоин. Это слышали другие. Этому есть свидетели. Вы тогда это трижды сказали. А потом вы заявили, что Оливио Вальяверде умер. Так что теперь вы ничего не можете мне приказывать и ничего не можете от меня требовать. Тем более требовать отказаться от моих обетов. Таков закон, дон Вальяверде. К тому же Оливио не единственный ваш сын.
– Ублюдок Джамино мне не сын!!! – рявкнул дон Вальяверде и было замахнулся, чтоб ударить Оливио, но сдержался. То ли вспомнил, как четыре года назад при такой же попытке старший паладин Манзони его с позором выставил, то ли Оливио слишком уж тяжело смотрел на него, то ли что еще…
– Вы сначала докажите, что он не ваш сын, – все еще спокойно сказал Оливио, но ярость уже плескалась в его глазах, и, похоже, что дон Вальяверде ее увидел. Может, потому и не рискнул его ударить. – По закону голословное обвинение ничего не значит без доказательств. К тому же у вас еще есть Стансо, сын от сеньоры Эрмины Канелли.
Упоминание Стансо и его матери напугало дона Вальяверде – он и предположить не мог, что Оливио может о таком узнать. Страх окончательно сорвал маску доброжелательности, и дон Вальяверде взорвался и понес околесицу:
– Ты, ты, неблагодарный гаденыш!!! Кестальское отродье!!! Посмел пренебречь мной, моим домом!!! Да я тебе не позволю!!! Сейчас же пойду к королю и потребую, чтобы с тебя твои дурацкие обеты сняли!!! Ты у меня еще попляшешь!!! Ты вернешься в Кастель Вальяверде и будешь делать, что я тебе скажу! Я из тебя выбью эту твою кестальскую гордовитую придурь, как я ее из твоей мамаши выбил!
Оливио все-таки выпустил часть ярости, через взгляд. Дон Вальяверде, ощутив это как резкий удар холодного ветра в лицо, замолчал и отшатнулся, и теперь уже испугался по-настоящему, увидев в глазах непокорного сына зеленое пламя. А Оливио медленно, негромко, но очень четко сказал:
– Вы навсегда утратили право на меня, когда сначала лишили меня матери, затем наследства, потом имени, а после того заявили, что я мертв. Вы сами освободили меня от любых обязательств по отношению к вам. Я вам ничего не должен. Это вы мне должны – за то, что вы делали с моей матерью, со мной, с моим братом и даже с моей мачехой. О, я вижу, вы удивлены? Да, я знаю, что вы свели мою мать в могилу, хотя я не могу этого доказать – но я это знаю. Теперь – знаю. Убирайтесь, и больше никогда не смейте что-либо от меня требовать – вы не имеете на это никакого права. Да, и можете не утруждать себя, выкрикивая проклятия и угрозы. Я паладин, на меня проклятия не действуют, а угрожать вы мне ничем не можете, у вас просто ничего не осталось. Так что прощайте, дон Вальяверде, и живите с этим, как хотите.
Оливио отпустил его взгляд, развернулся и вышел из приемной в коридор первого этажа, устало прислонился к стене. Дон Вальяверде ринулся за ним, но на пороге остановился, открыл было рот, но вдруг сник, как-то сразу выцвел, скукожился и медленно покинул приемную через вход для посетителей.
Когда за ним захлопнулась дверь, Оливио вздохнул с облегчением, оторвался от стены, прошел по коридору еще немного, и открыл дверь в гостиную младших паладинов.
Там никого не было. Оливио потер, зажигая, светошар в простенке между окнами, подошел к окну, открыл раму и разжег дымную палочку. Руки слегка дрожали от пережитой вспышки ярости и вполне удачной попытки ее обуздать. Затянулся и медленно выпустил дым в окно.
В гостиную зашли Манзони и Робертино – они, как знал Оливио, сидели в караулке вместе с Габриэлем, на тот случай, если у дона Вальяверде совсем сорвет крышу, как неизящно выразился Манзони.
– Он сбежал, – сказал Джудо, подойдя к ученику и положив руку ему на плечо.
Оливио кивнул молча, еще раз затянувшись. Робертино сочувственно пожал ему руку:
– Я думаю, теперь всё, Оливио. И хвала богам.
– Да, – сказал паладин Альбино. – Теперь я по-настоящему свободен.
