Забайкальцы (роман в трех книгах) - страница 257
— Только я поднялся на увал, сразу вот за той сопкой, смотрю — и он вышел на закраек, саженях в ста пониже меня. Винтовка у меня надежная, пристрелянная — и как прицелил ему под левую лопатку, так с первой же пули готов, голубчик.
В этот вечер только и разговоров было что про охоту, про коз, что настрелять их в ближайшие дни надо десятка два, а то и больше, не только ради мяса, но и ради шкур. Мясо коз можно прокоптить охотничьим способом, а шкуры козлиные выделать и пошить из них к зиме унты и даже доху. Ведь на ночь придется выставлять караулы, а зимой без дохи на карауле гиблое дело.
— А как шить будете? — заговорил молчавший весь вечер Лазо. — Ни дратвы, ни инструмента…
— Все найдется, Сергей Георгиевич, — ответил Семен. — Подошвы к унтам накроим из гураньих шеек, шкура там толстая, и переда из них же будут. На шитво жилки, они покрепче дратвов. Я их из этого гурана уже повытягивал, унтов на двое хватит. Иголки у нас найдутся, шилья наделают из гвоздей, а больше нам ничего не надо.
— И шить сумеете?
— А чего же. Да не один я, — вон Ушаков, и Корнеев, и Тихон умеют. В неделю всех унтами обеспечим.
Пока разговаривали, Тихон приготовил ужин, пригласил всех отведать свежины.
Ели при свете лучины, усевшись кружком на нары, ноги под себя, по-монгольски. Перед каждым Тихон положил на куске бересты по здоровому куску отварного мяса, а на средину круга — хлеб и ведерный котел чаю.
Егор ухитрился и есть вместе со всеми, и в то же время светить, держа в одной руке горящую лучину и поминутно обламывая на ней нагоревшие угольки о край глиняного горшка. Он еще утром договорился с Корнеевым и Семеном Балябиным, что раз они тут самые младшие в чине, то должны исполнять все домашние работы: заготовлять дрова, подносить воду, помогать Тихону чистить картошку, сделать светец из лучины.
Фрол положил на нары обглоданную кость, вытерев ладонью усы, оглянулся на своего вестового:
— Спасибо, Тихон, и тебе, Степан Сидорович, спасибо за хороший ужин, давно не едал такого.
— Да, ужин замечательный, — согласился Лазо и тоже поблагодарил Киргизова и Тихона.
— И сервировка-то под стать ужину, — пошутил Богомягков, — тарелки деревянные, салфетки из бересты, и мебель, и люстра, как в хорошем ресторане.
Разговоры, шутки и смех долго не смолкали в этот вечер. Не принимал в них участия лишь один Иван Швецов. В полушубке, опоясанном патронташем, и с винтовкой, он стоял возле куста черемухи, шагах в двадцати от зимовья, чутко прислушивался к ночным шорохам. Ему первому выпало нести охрану нового лагеря.
Глава V
Зима в этом году наступила в половине ноября. Скованная льдом, надолго затихла бурливая Тында, белым саваном покрылись сопки, пушистым инеем укутана тайга. Мороз, наверное, градусов на сорок, но Егору тепло в гураньих унтах, в таких же рукавицах, в полушубке и в козьей дохе, которую совсем недавно сшил Семен — одну на всю артель. А в такой дохе никакой мороз не страшен.
В руках у Егора винтовка-трехлинейка, в полночь он сменил на посту Врублевского и теперь медленно прохаживался по тропе возле речки.
Тишина, все вокруг погрузилось в сон. Здесь все так же, как и в Забайкалье, только звезды кажутся Егору крупнее и ярче. Вот, опрокинутый кверху дном, сияет Миколин Ковш — созвездие Большой Медведицы. Чеканным серебром, как наборчатый кавказский ремешок, блестит народный пояс Ориона, Егор посмотрел на него, подумал: «Кичиги-то уж к сопке подходят, светать будет скоро».
Он сел на трухлявую сосновую валежину, винтовку положил на колени. Восемь лет он не расстается с ней, надоело вот так мыкаться, сегодня здесь, завтра там, не видя ни семьи, ни матери, и Мишка, брат меньший, наверняка уехал с аргунцами в Чалбучинскую станицу — он сказывал однажды при встрече, что завел там любушку себе, теперь ему не до матери. Письмо бы послать, да как пошлешь отсюда, с кем…
Где-то неподалеку, за речкой, раздался легкий треск сухой ветки. Егор, вскинув винтовку, насторожился, но прошла минута, вторая — ни звука, ни шороха, тихо.
— Так что-то, — вздохнул с облегчением Егор, — ушкан, поди, петляет, либо лисица нюхтит.
Он успокоился, а в мыслях снова дом, Настя. Бедная Настя опять мучается, ворожит по нем, живой ли, а он сидит с друзьями в этой глухомани — сыт, одет и обут и грамоте даже учится. Вместе с Егором учатся Тихон и Андрей Корнеев, учителем у них Богомягков. Егор уже бойко пишет, газеты читает, да и в политических вопросах разбирается неплохо — спасибо Георгию Петровичу. Хороший человек, уж так-то все толково объясняет, малому ребенку и то будет понятно, что к чему.
Совсем рассвело, над зимовьем стоял сизый, волнистый столб дыма, когда Егор возвращался с ночного дежурства. Прежде чем войти в зимовье, Егор, помня строгий наказ Семена, снял с себя доху, повесил ее на колышек, что вбит в стену с наружной стороны.
«Нельзя заносить козью доху в тепло, шерсть с нее скоро облезет, — объяснял Семен. — Если с бережью носить, оставлять зимой на дворе, ее на много лет хватит». Чудак Семен, как будто собирается жить здесь многие годы.
После завтрака Егор завалился спать в углу на мягкой постели из высохшей на корне осоки.
А в это время в зимовье началось совещание, какие частенько возникали здесь обычно по вечерам. На этих совещаниях не избиралось президиума, не писалось протоколов, но обсуждения были активные. По сути дела, это были партийные собрания, потому что в числе одиннадцати зимовщиков — восемь большевиков.
