Жернова. 1918-1953. Вторжение - страница 136

Через час-полтора, когда почти совсем стемнело, а ни ручья ни речки ему не попалось, Алексей Петрович вдруг почувствовал, что потянуло дымком и даже запахом съестного. Остановившись в нерешительности, он в конце концов двинулся на этот запах, понимая в то же время, что запах этот может оказаться ловушкой.

Вскоре между деревьями мелькнул слабый огонек костра. Еще десять метров, еще пять и еще. Конечно, это не могли быть немцы. Но и не обязательно друзья. Наученный горьким своим и чужим опытом, Алексей Петрович остановился за неохватной сосной. Отсюда видно, что возле костра сидят двое. Один из них, похоже, женщина. Другой… О другом человеке ничего определенного сказать нельзя: он сидел спиной к Алексею Петровичу в накинутой на плечи шинели, в фуражке, ковырял палкой в костре, отчего вверх взметывались стаи искр и пропадали в сомкнутых кронах лип и осин. Похоже, кроме этих двоих возле костра больше никого нет. Одуряюще пахло пшенкой, мясными консервами и лавровым листом.

Достав из кобуры пистолет и аккуратно взведя курок, Алексей Петрович двинулся к костру. Он шел щупающими шагами, и все-таки метрах в десяти от костра под его ногой тихо треснула веточка — мужчина резко обернулся, вскочил, громко лязгнул затвор винтовки.

— Кто такие? — негромко спросил темноту мужчина.

— Свои, — ответил Задонов.

— Кто — свои?

— Интендант третьего ранга Задонов…

— Вы один?

— Да, один.

— Подойдите, но медленно, руки поднимите вверх.

Алексей Петрович поднял руки, в одной из которых оставался пистолет, подошел, остановился в пяти шагах от мужчины. Пояснил:

— Я журналист. Вот… заблудился…

— Как вы себя назвали?

— Задонов.

— Не Алексей ли Петрович?

— Он самый: Задонов Алексей Петрович.

— Боже мой! Вот так встреча! Да опустите вы руки! Я же вас знаю. Вернее сказать, знавал вашего покойного батюшку и вашего брата, Льва Петровича. Тоже, к сожалению, покойного. Моя фамилия, если помните, Дрёмучев, зовут Леонтием Варламовичем. Из дворян. Работал с вашим братом…

— Да-да, как же, как же, — поспешил подтвердить знакомство с Дрёмучевым Алексей Петрович, хотя самого его не помнил, но фамилию — это уж точно: редкая фамилия, тем более что, почему-то, с ударением на первом слоге.

Они пожали друг другу руки, при этом Алексей Петрович переложил пистолет в левую.

— Он у вас хоть на предохранителе? — насторожился Дрёмучев, и Алексей Петрович, спохватившись, поставил оружие на предохранитель и убрал его в кобуру.

— А это, позвольте представить, Анна Сергеевна Куроедова. Тоже из старой фамилии… Прошу, как говорится, любить и жаловать…

Женщина молча кивнула головой, укутанной темной шалью, так что виднелись лишь одни глаза. Алексей Петрович наклонил свою голову, произнес:

— Рад познакомиться… Хотя обстоятельства к особой радости не располагают. Но в наше время встретить своих — и то радость.

Женщина передернула плечами, как бы говоря: свои — не свои еще надо разобраться.

— Вот, значит, какая встреча, Алексей Петрович, — перехватил инициативу Дрёмучев. — Сказали бы полгода назад, не поверил бы. И как же вас угораздило?

— Ехали на машине в Гомель, нарвались на немцев. Мой водитель погиб, а я чудом вырвался. И вот теперь иду… А вы?

— А я? Я с начала войны мобилизован в железнодорожные войска. Ехал в Оршу налаживать движение на железной дороге в сторону Смоленска. На полпути эшелон, битком набитый новобранцами, встретили немецкие танки, начали расстреливать вагоны, людей — все, что двигалось. Главное — двери вагонов, как на грех, открывались в сторону немцев. Люди выскакивают — и под пулеметы. Мы ехали в пассажирском, выход в обе стороны, тем и спаслись… А немцы… они стреляли и хохотали! Вы представляете себе? Хохотали над нашей дурью, нашей покорностью, нашей… Да что там говорить! — воскликнул Дрёмучев с отчаянием в голосе. — Вы представляете себе, Алексей Петрович: начальство посылает эшелоны, не зная обстановки, не представляя себе, где противник, где наши, гонит безоружных людей на убой — мерзость, хамство, равнодушная жестокость, возведенная в степень нормального процесса… Всю эту кремлевскую шушеру… своими руками… вместе со Сталиным… передушил бы, как котят! — воскликнул громким шепотом Дрёмучев и, сжав кулаки, потряс ими перед собой. — Жаль, что не дотянуться.

— Да-ааа… мерзости и головотяпства много. Даже слишком, — подтвердил Алексей Петрович и сокрушенно качнул головой. Он сел на бревно, огляделся, пояснил: — Я дым вашего костра и запах тушенки издалека учуял. Шел на этот запах, как голодный волк на запах овчарни…

— Давно не ели? — спросил Дремучев, помешивая в котелке.

— Два дня уже. Если не считать земляники и лягушачьих лапок.

— И как?

— Лапки-то? Как в парижском ресторане, — усмехнулся Алексей Петрович. — Правда, без соли и без хлеба. Зато с диким луком.

— Да вы, Алексей Петрович, в лесу, судя по всему, не пропадете.

— Пропасть, может, и не пропаду, но ремень пришлось укоротить на две дырки. Впрочем, это даже полезно для здоровья.

— Но не очень полезно для нашей многострадальной родины, — с неожиданным надрывом произнес Дрёмучев. И тут же извинился: — Простите за высокопарность слога.

— Да, слова, может быть, и высокопарны, но мысли… Мысли все о том же, — качнул головой Алексей Петрович. — Я вот чуть не наскочил на колонну пленных: обрадовался, думал — свои. И сколько же их там, бедолаг, — боже ты мой!.. И что с ними станет? Ведь Гитлер поставил своею целью уничтожение славянства и захват их земель…