Жернова. 1918-1953. Вторжение - страница 95

Русское радио объявило, что в Красной Армии восстанавливается институт военных комиссаров. В целом это может свидетельствовать о том, что в руководстве страной и армией возобладала жесткая линия.

Конец двадцать девятой части

Часть 30

Глава 1

Майор Матов с женой до Москвы добирался три дня. И то лишь потому, что он — командир Красной армии и у него на руках направление в Западный особый военный округ.

Гражданским лицам уехать было значительно сложнее. Даже жене не давали билет вместе с ним, и лишь тот факт, что она врач, решило дело в ее пользу: врачи тоже подлежали мобилизации.

Как все сразу переменилось. Правда, если смотреть из его родного рыбачьего поселка, этих перемен не видно, но едва они добрались до железной дороги, по которой, как кровь по жилам, пульсировала жизнь огромной страны, перемены бросились в глаза сразу же.

Первое — это, конечно, движение в сторону фронта: теплушки с красноармейцами или с новобранцами, еще не одетыми в военную форму; потом, после Вологды и Ярославля, пошли платформы с пушками, танками и прочей техникой, — пошли, опережая пассажирские и всякие другие поезда, и все к Москве, к Москве, откуда разветвлялись дороги во все стороны света.

Второе — люди. Люди стали строже и как бы определеннее. Подтянулись. Но в основном — все те же и всё то же. Верили, что война — это ненадолго, что Красная армия — не царская армия, что месяц-другой — и она будет в Берлине. Вот тогда-то весь мир и узнает, что такое солидарность трудящихся всех стран.

Николай и Верочка тоже верили, что такое вполне возможно. Но где-то в глубине души в Матове маленькой ледышкой сидело сомнение, что эта вера имеет под собой прочную основу: он видел немцев на границе осенью тридцать девятого, среди них были и вчерашние рабочие, и все они почти не скрывали своей неприязни к русским, к Советскому Союзу, к России, а к Красной армии — еще и надменного пренебрежения. Это не сразу бросалось в глаза, но если присмотреться да поговорить…

Как жаль, что особо присматриваться было некогда, а поговорить — почти невозможно. Только тот факт, что он скрывал свое знание немецкого, позволяло Матову слышать неосторожные реплики, не предназначавшиеся для чужих ушей, а эти реплики подчас говорили о многом.

В Москву Матовы приехали утром. Едва войдя в квартиру, Матов тут же позвонил знакомому офицеру-генштабисту, с которым работал во время финской кампании на Карельском фронте, но тот ничего определенного ему не сказал и посоветовал скорее ехать по назначению. Лишь отчаянная мольба Верочки заставила Матова переночевать дома, в московской квартире. Но едва лишь за окном забрезжило, он выпустил из своих объятий недавно уснувшую жену и, так и не смежив глаз, выбрался из-под одеяла.

Побрившись и приняв холодный душ, Матов вышел из ванной комнаты в халате и услыхал, как на кухне звенит посуда и переговариваются женские голоса, а в комнате тестя и тещи стучат выдвигаемые из трюмо ящики. Он испугался, что Верочка снова станет уговаривать его провести дома оставшиеся пять дней отпуска, но успокоился лишь тогда, когда, одевшись в полевую форму, вышел на кухню и увидел заплаканные глаза жены, уже смирившейся с его отъездом, и суровое лицо тещи.

А вслед за ним на кухне появился и тесть, высоко неся свою седую голову. Прокашлявшись, он торжественно обратился к Матову:

— Так что, дорогой зять, вчера мы вроде как проводили тебя и простились, а сегодня уж это так — посошок на дорожку, и мы всё понимаем и сочувствуем, и вот прими от меня… от нас всех вот эту… вот этот подарок, как от бывшего офицера и полкового врача… вот, именной, — и с этими словами протянул Матову деревянную коробку.

Матов открыл крышку: на зеленом бархате лежал вороненый револьвер с медной пластиной на рукоятке, на которой было выгравировано: «Полковому доктору капитану А. А. Кострову от сослуживцев с благодарностью. Румынский фронт, 16 апреля 1916 года».

Матов подержал в руках холодную тяжелую сталь, качнул головой.

— Большое спасибо вам, Алексей Александрович, но я не могу принять этого подарка. Оружие у меня есть, а фронт — не то место, где хранят такие реликвии. Потеряю. Но я очень польщен, честное слово, — произнес Матов, возвращая коробку. — Да и как знать, не пригодится ли он вам самому.

— Жаль, но вы, пожалуй, правы, — нисколько не огорчился профессор. И тут же добавил с пафосом: — Но помните, помните, что вы принимаете эстафету от старшего поколения: и враг у нас тот же, и Россия та же, нельзя ее посрамить и отдать немцам на поругание.

— Мы постараемся, — пообещал Матов, растроганный чуть ли ни до слез, вспомнив при этом, что почти такими же словами напутствовал его и все нынешнее поколение престарелый сказитель. А ведь тогда война еще лишь предполагалась.

От проводов Матов отказался решительно, пояснив:

— Мне будет проще одному. И легче.

Старики его поддержали — и Верочка смирилась.

Последние поцелуи, чемоданчик, вещмешок, последний раз прижал к себе с трудом сдерживающую себя жену, попятился, высвобождаясь из ее объятий, вышел за дверь и, не став дожидаться лифта, побежал вниз по ступенькам, а через час пассажирский поезд «Москва-Минск» отстукивал последние часы и минуты уже не мира, но еще для Матова и многих других и не войны.

Поезд остановился в Смоленске. Была глубокая ночь. По вагонам пошли патрули, светя электрическими фонарями, заглядывали в купе, проверяли документы, повторяли усталыми голосами:

— Товарищи, поезд дальше не пойдет. Военнослужащие должны обратиться в комендатуру станции за направлением. Гражданские лица могут вернуться назад этим же поездом.