Гуннора. Возлюбленная викинга - страница 76
— Ее нет. Но не бойся, ты родишь новую.
Просыпаясь, Гуннора еще чувствовала его прикосновения. Она облегченно вздохнула, зарылась носом в подушку, наслаждаясь ласками Ричарда и легкими толчками ребенка. Но когда она открыла глаза, рядом никого не было. Ричард остался далеко… и все еще был преисполнен ненависти к ней.
Она расплакалась, не зная, чего ей больше не хватает, радуги… или его объятий.
Близилась осень, день клонился к закату, обагряя небо последними лучами солнца, и его свет, мягкий и нежный, лился сквозь темные тучи, сладкий, как мед. В безграничных высях взошла бледная луна, запели птицы, их печальный хор вторил шелесту листьев на ветру, и трудно было поверить, что эти листья, поблескивавшие в багровых лучах заходящего солнца, опадут осенью — сейчас они серебрились, точно какой-то ювелир выковал их ажурную филигрань.
Но спутники Агнарра не слышали чарующую мелодию леса, ее заглушали крики и шум. Они были чересчур уж громкими, эти люди, и поступь их была тяжела, им не было дела до красот мира и тепла последних лучей.
«Красота преходяща, — думал Агнарр. — И пусть славящая ее песня сладкоголоса, но она возвещает миру о смерти, ожидающей все живое, а не о величии человеческого».
Смерть забрала Берит, и черноволосая датчанка распадется в прах, когда Агнарр убьет ее. Только слава и власть неподвластны могильным червям. Слова о славе людской и подвигах высекут в камне, а камень способен воспротивиться времени.
— Герцог Ричард прибудет завтра. — Один из воинов прервал размышления Агнарра. — Его люди предупредили датчан о предстоящей встрече на берегу реки. Вначале с датчанами поговорят священники, потом сам герцог.
Агнарр презрительно улыбнулся. Теперь в его ушах звенела не песня угасающего дня, а буйная кровь.
— Мы давно уже распускаем слухи о том, что Ричард коварно убивает датчан, а его обещания столь же ничтожны, как соблазны, что сулит нам старуха, чье дыхание гнилостно, груди обвисли, а лоно иссохло! — воскликнул он. — Когда он заговорит, люди не станут слушать его, как не стали бы прислушиваться к блеянию козы или мяуканью мартовского кота. Ричарду не уговорить воинов последовать за ним, служить ему, отказаться от набегов на земли соседей.
Солнце устало бороться с луной. Ослабев, оно скатилось с небосклона, величественно, но обессиленно.
— А ты? Что ты будешь делать завтра?
— Ничего. — Агнарр предвкушал предстоящую победу. — Я останусь в стороне, послушаю его речь, зальюсь смехом, когда Ричард умолкнет. А когда он уедет, не добившись своего, я объединю датчан под своими знаменами.
По дороге в Жефосс Гуннора больше не воспринимала Нормандию как страну врагов, страну, где она потеряла родителей, где ее преследовал Агнарр. Она старалась увидеть тут рай, о котором ей рассказывал отец, когда они, голодные и уставшие, сидели у домашнего очага.
Светило солнце, природа потрясала великолепием красок, малыш толкался, и Гунноре легко было поверить в слова Вальрама. Багрянец леса радовал душу, плеск реки ублажал слух, а осенние цветы, обрамлявшие убранные поля, ласкали взор.
«Это твой дом, твоя страна, — говорила она ребенку в своем чреве. — Или станет твоим, если мне удастся помириться с Ричардом».
Она не знала, удастся ли ей это. Не знали этого и ее спутники. Матильде трудно было переубедить Гуннору, и хотя в конце концов датчанка согласилась, сомнения остались.
«Ричард не злопамятен, по природе своей он доверчив, но его слишком часто предавали, чтобы он мог сохранить миролюбивые взгляды», — говорил Арвид.
Брат Ричарда, Рауль д’Иври, был слишком легкомысленным, он не мог проникнуться мрачными настроениями — герцога или Гунноры, но и в нем чувствовалась тревога. Рауль хотел поскорее встретиться с Ричардом, а путешествие с беременной женщиной его задерживало.
«Ты отправишься с нами, только если поскачешь верхом. Мы не сможем тащиться туда на карете. Ты вообще умеешь ездить на лошади?» — спросил он, когда они собирались в путь.
«Мой отец разводил коней. Я выросла в седле».
Увидев, что Гуннора не солгала ему, Рауль заметно повеселел. Он все еще торопился, но теперь в его взгляде читалось уважение.
А вот Арвид по-прежнему тревожился: «Если бы мы только знали, что ждет нас там…»
Там — на берегу Сены, реки, по которой датчане переправлялись, приехав в Нормандию. Они становились все упрямее и своевольнее, их жестокость не знала границ. Ричард понимал, что должен завоевать их доверие, заставить их подчиниться себе. Он знал, что датчане соберутся на тинг в Жефоссе, и хотел поговорить с ними.
«Это решающий шаг для сохранения его власти», — говорила Матильда.
Что ж, это станет решающим шагом и для Гунноры.
В дороге она вспоминала слова Эглы о том, что любая жертва, любая боль, любое горе не должно быть напрасным. Когда-то эти слова придали ей сил и она сумела перехитрить Агнарра, теперь же этот совет больше не мог помочь ей.
«Нет, — думала она. — Иногда нужно смириться с тем, что что-то произошло зря. Иногда исхоженный путь ведет в западню, и только глупец пойдет той же дорогой. Иногда пролитая кровь остается неотмщенной. Иногда нужно предать себя. Иногда сильные погибают и побеждают слабые. Иногда и сильный должен проявить слабость».
Они прибыли на закате. Листья казались коричневыми в полумраке, над рекой поднялся туман, запустив липкие серые пальцы в прибрежный кустарник.
