Милкино счастье - страница 38
– Нет-нет, не надо…
– Что не надо?
– Покупать столько украшений.
– Ты уверена? – он рассмеялся.
Она в смущении уперлась лбом в его плечо.
– Ну, что с тобой? Отчего ты снова притихла, птичка моя?
– Я соскучилась по маме. Ты отпустишь меня на выходной?
– Конечно, отпущу! – уверенно сказал он, но в его душе впервые шевельнулось острое чувство тревоги.
...«А вдруг мать догадается и поднимет скандал? Она сделает мне серьезную компрометацию. И потом… Я не могу потерять свое сокровище. А мать… Может почуять неладное. Ладно, после разберемся»
Людочка немного успокоилась, а Краевский постарался быстро сменить тему.
– Завтра мы поедем в магазин мадам Дюмаж. У нее есть очень красивое белье, целый отдел белья. А потом мы заедем к Ламберу. У него есть туалеты для молодых дам – таких, как ты, молодых и хорошеньких.
– Анатоль, но ведь у Ламбера жутко дорогой магазин. Помните, тогда у директрисы, я видела как раз свертки из этого магазина.
– Нет, не помню. У какой директрисы?
– Вот это новость! – задохнулась Людочка. – Так вы же меня и пригласили к себе в дом, у нее, у Марии Германовны в кабинете!
– Разве? – он дурашливо округлил глаза. – Мадемуазель, вы что-то путаете. Я решительно не знаю никакой Марии Германовны.
– Ну как же! Мария Германовна Ульбрихт!
– Как вы сказали? Ульбрихт? – он нахмурился, будто припоминая что-то. – Нет, не знаю я дамы с такой фамилией, – продолжал он притворствовать с совершенно серьезной миной.
– Здравствуйте! – не унималась Людмила. – Так вы же сами сидели у нее в кабинете.
– Да? Я сидел? Знаете ли, Людмила Павловна, я много где сижу. Например, в попечительском совете, в земской управе или вот, как давеча, я сидел в ресторации с одной милой дамой, которая одна слопала весь мильфей, – он расхохотался и защекотал ее.
Она задорно смеялась, отбрыкиваясь от его сильных рук.
– Но как же?
– Вы утверждаете, что нас познакомила эта сухопарая Германовна? Странно, а я помню, что нашел свою девочку в саду, в маленькой корзинке. Она там спала совсем голенькая, как маленькая лесная фея. А до этого фея ухаживала за клумбой с анютиными глазками.
– Ага! Вот вы и попались! – торжествующе прокричала Людочка.
– Да в чем же-с, сударыня?
– Если вы не знакомы с директрисой, то откуда вам известно, что она сухопара? А?
– А черт его знает, откуда? Я просто полагаю, что дама с фамилией Ульбрихт не имеет права быть толстой, – он снова прыснул от смеха… – Хотя, если она питается своими курсистками, то отчего бы ей и не растолстеть?
Краевский дурашливо щелкнул зубами. Людочка вскрикнула. Они оба покатывались от смеха. Её щеки раскраснелись, лоб покрылся легкой испариной, глаза блестели, распущенные локоны струились по плечам.
– Мила, как ты красива!
Он перестал дурачиться, повалил ее на спину и принялся осыпать нежными поцелуями.
На утро следующего дня он сам разбудил ее чуть раньше обычного.
– Вставай, соня. Аврора уж алеет на востоке, а ты, моя Селена, крепко спишь! – пропел он.
Она почувствовала аромат его одеколона и дым сигары, и улыбнулась, глядя на него сонным взором.
– Одевайся, мы сейчас поедем с тобой в одно место.
– Завтракать?
– Нет.
– Сразу в магазин?
– Не угадала…
– А куда?
– Я все скажу…
– А вы не будете мне того… вторую пробку?
– А тебе понравилось? Тогда я могу, прямо сейчас и самую большую.
– Нет-нет, – испуганно возразила она.
– Мы сейчас поедем к доктору.
– Зачем?
– Слишком много вопросов. Я так хочу…
– Это к тому, плешивому Илье Петровичу, что ходит в ваше семейство? К тому, что меня проверял?
– Нет, что ты!
* * *
Приемная доктора Артура Карловича Ноймана находилась на тихой улочке, заросшей акациями и кленами, с торца маленького одноэтажного кирпичного здания. Здесь же Нойман и скромно квартировал в полнейшем одиночестве. У него не было семьи. Сей ученый эскулап был известен не только своею частной врачебной практикой, но также и тем, что довольно часто использовал в лечении всех физических недугов водные клистиры.
«Если у вас мигрень, или вы простудились, тем паче лихорадка, или цвет лица не радует, то вам необходимо поставить большой клистир с карловарской или морской солью, а лучше даже три!» – любил изрекать ученый немец.
Надобно сказать, что народ у нас в своей основной массе отсталый и к доводам ученого немца редко прислушивался, полагая их вздорными, постыдными и не лишенными греха. Растолкуй он подробности сего метода какому-нибудь мелкому купчишке или того хуже, крестьянину, то те не только бы погнали немца взашей, но и чего доброго бы примерно поколотили. У нас подобное, европейское и просвещенное лéкарство, увы, не в чести. А протодиакон одной из церквей, пришедший к Артуру Карловичу с жалобами на боли в животе, выслушав подробности «новой методы», обругал немца греховодником, служителем сатаны и содомитом. Нойман обиделся и отныне старался служителей культа обходить большой стороной. «Пусть их лечит сила слова божьего, а я – человек маленький», – рассудил доктор. Церковные люди и не возражали, смиренно принимая свои болезни и даже безвременный уход – ибо на все воля Божья.
Смирившись с полной бесперспективностью клистирного метода лечения для широких народных масс, Нойман более и не предлагал его представителям «подлых» сословий, да у последних и средств к нему не было, ибо стоило это лечение не столь дешево. Клистиры и трубки доктор выписывал из далекой и родной Германии. Они требовали частой смены, кипячения, промывания в дезинфицирующих растворах и полной асептики. Артур Нойман любил во всем порядок и не допускал недогляда или халтуры в обеззараживании собственных препаратов.
