Милкино счастье - страница 46
– Я хочу к маме…
– Людочка, девочка, ты навестишь свою маму. Но чуть позже. А сейчас напиши ей письмо. Напиши, что у тебя все хорошо, и пусть она не волнуется.
– А вы отнесете его на почту?
– Конечно, мы оба завтра зайдем на почту и отправим его.
Она всхлипывала.
– Я ждал твоего пробуждения, соня, целых четыре часа. Мы опоздали на обед. Сейчас швейцар доставит нам ужин. Ты хочешь кушать?
– Да, – пробормотала Людмила.
Она на самом деле почувствовала зверский аппетит.
Раздался звон колокольчика.
– О, уже привезли.
– Подождите, я оденусь…
– Накинь халатик.
А далее был ужин. И снова вино. На этот раз это был португальский портвейн Dows, коллекции 1830 года, доставленный из магазина Леве в город Н. Официант из ресторана за считанные минуты сервировал стол на двоих. На белых фарфоровых тарелках дымились огромные отбивные со сложным гарниром, в золотистых блюдах серым тусклым светом поблескивала черная ачуевская паюсная икра, тут же стоял судок с галантиром из языка, несколько паштетов, фрукты, пирожные.
Людмила ела охотно, но съела мало – больше не входило. А когда она снова вспомнила о манипуляциях Ноймана, у нее и вовсе пропал аппетит. Рука отодвинула тарелку с пирожными.
– Я больше никогда не поеду туда, – заявила она и опустила голову.
– Куда? – он рассматривал ее русую макушку.
– К доктору Нойману.
– Какому доктору? Тебе что-то приснилось?
– Хватит меня дурачить!
– Я тебя не дурачу. Я играю с тобой. Пока нам нет необходимости в частых посещениях сего ученого эскулапа. Тем более, если ты будешь умницей и станешь меня слушаться.
– Я устала быть умницей! – крикнула она.
– Тихо, тише… Услышат слуги. Это что еще за истерики?
– Ты… Вы не представляете, – зашептала он горячечным шепотом, а из карих глаз брызнули слезы. – Он заставлял меня вставать в такие позы… В меня втекало столько воды… Я не могла терпеть. Я думала, что лопнет мой живот!
– Ты была полностью раздета или в сорочке? – глаза Краевского блестели в свете подсвечника.
– Полностью! Его ассистентка раздела меня донага. Они смотрели везде. Они трогали меня везде.
– Тише… Что еще они делали?
– Ничего! Они вставляли в меня какие-то трубки, какие-то заглушки и заставляли терпеть. Терпеть! Это было невыносимо! Я не хочу! Я хочу домой! Рассчитайте меня, я уйду. К маме! – она снова зарыдала.
– Моя девочка, это невозможно… Уже слишком поздно. Поздно. Мы отравили друг друга ядом страсти. Я пью эту страсть маленькими глотками, как одержимый безумец. Я тебя никому не отдам… Маме письмо, напишем завтра же письмо. Иди ко мне…
Он подхватил ее на руки. А затем он снова принялся целовать её в губы. Страстно. Её последние крики потонули в потоке безумных ласк. Он положил ее на спину, распахнул халат и приник губами к лону. О, что только вытворял его язык! Она извивалась от неописуемого наслаждения. Он захватывал губами лепестки губ, язык двигался то быстрее, то тише, то вверх, то вниз. Она вздрагивала, лохматая русая голова металась по подушке, тело выгибалось дугой и двигалось ему навстречу. И он снова шевелил в ней пробкой. Теперь эта пробка своим острым конусом давила на верхний свод так, что Людочка рычала от страсти и кончила, оцарапав Краевскому спину.
– Ты видишь, как горяча твоя попка. Ты становишься Клеопатрой, моя принцесса. Все идет так, как надо. А теперь приласкай и моего старого друга… Еще пару дней, и он ворвется в твои врата, как настоящий победитель. И нет той силы, которая бы разлучила нас. Ты же видишь, ты чувствуешь. Я и только я буду владеть тобой всецело. Я один! Один. Сильнее ласкай его… О, боги!
* * *
Она проснулась рано, но Краевского в кровати уже не было. Людочка с удовольствием потянулась. Солнце нежным утренним светом освещало часть комнаты в проеме распахнутой портьеры. Было по-утреннему свежо, пахло травой и цветами – недалеко от окошка находилась та самая клумба, о которой Людочка напрочь позабыла. Ее любимые Анютины глазки цвели и нежились под солнцем без ее заботливых рук.
Дверь скрипнула и отворилась. Он вошел, напевая себе под нос какую-то арию. Она сделала вид, что еще не проснулась. Он наклонился к ее уху.
– Не притворяйся, я видел, что ты не спишь… Вставай, любимая. Сейчас я выну из тебя наш второй номер. Ты сходишь в уборную, омоешься. И придешь к папочке на последний этап… нашего восхождения к Олимпу.
– Но…
– Не морщись, тебе не идет. Ты становишься похожа на старушку.
Он был одет в светлую пару из тонкой летней ткани сливочного оттенка, муаровый жилет, белоснежную сорочку, схваченную у горла шелковым английским шарфиком, новые штиблеты из мягкой кожи, и от него снова божественно пахло одеколоном.
– Ну-с, руки у меня чисты и теплы. Готова ли ты, юная горожанка Мендеса, пройти предпоследний этап инициации? – торжественно произнес он. – Повернись ко мне попкой я достану из тебя второй номер.
Людочка совсем не понимала и половины слов из его странных речей. Мендес? Что это за город? Он выпрямился и строго смотрел на нее, скрестив руки на груди.
В глазах потемнело. На минуту ей показалось, что она стоит не в просторной, залитой солнечным, утренним светом спальне особняка графа Краевского, а в темном подвале какого-то древнего храма или в пещере. Каменные, покрытые слоем копоти своды озарялись лишь всполохами яркого факельного огня. Пахло сеном, гарью, потом, шерстью и кровью.
Она словно бы увидела себя со стороны. Её худенькая фигурка пыталась спрятаться, вжаться в холодный камень. Стальные вериги до крови рассекли тонкую кожу узких запястий. Колени болели от тяжести кандалов. Кровь сочилось из ступней, изрезанных мелким каменным крошевом. Из одежды на неё был надет лишь грубый шерстяной хитон. Ныли натертые тканью соски, саднило промежность. Но она отчего-то дрожала от жуткого вожделения. Меж ног предательски струилась влага. Ее глаза, опухшие от слез, едва различили молчаливую толпу, стоящую в уступах пещерных сводов. Люди молчали, слышалось лишь густое и влажное дыхание, и стук тысяч сердец. Все смотрели в середину каменного зала. Она была хорошо освещена. Несколько крепких мужчин держали в руках каждый по два факела. Сонмище живого огня выхватывало из темноты высокий каменный помост. Это – был жертвенный алтарь.
