Остров сокровищ. Черная стрела - страница 79
Внезапно роща кончилась. Перед ними лежала большая дорога, ведущая из Райзингэма в Шорби; высокие стены леса окружали ее.
Дик остановился. Вдруг он услышал какой-то странный, быстро приближающийся звук. Сначала звук этот был похож на завыванье ветра, потом в этом завыванье Дик различил топот несущихся вскачь лошадей. И вот из-за поворота дороги выскочил отряд вооруженкых всадников мгновенно пронесся мимо мальчиков и исчез. Всадники мчались в полном беспорядке — видимо, они спасались бегством; многие из них были ранены. Рядом неслись лошади без седоков, с окровавленными седлами. Это удирали остатки армии, разгромленной в большом сражении.
Топот лошадей, промчавшихся в сторону Шорби, уже начал замирать вдали, как вдруг по дороге проскакал еще беглец — на этот раз одинокий всадник, и, судя по его великолепным доспехам, человек высокого положения. Следом за ним показались обозные телеги. Возницы неистово подстегивали кляч, и клячи мчались неуклюжим галопом. Эти обозники, видимо, удрали с поля сражения раньше, чем войска были разбиты, но трусость не принесла им пользы. Едва они поравнялись с тем местом, где стояли удивленные мальчики, как какой-то воин в изрубленных латах, вне себя от бешенства, догнал телеги и качал избивать возниц огромным мечом. Многие возницы побросали свои телеги и удрали в лес. Остальных он продолжал избивать, ругая их за трусость.
А шум вдали все усиливался; ветер доносил грохот телег, конский топот, крики людей. Ясно было, что разбитая армия, словно наводнение, хлынула ка дорогу.
Дик нахмурился. По этой дороге он собирался идти до поворота на Холивуд, но теперь ему приходилось искать какой-нибудь другой путь. А главное, он узнал знамена графа Райзингэма и понял, что сторонники Ланкастерской Розы потерпели полное поражение. Успел ли сэр Дэниэл присоединиться к ланкастерцам? Неужели он тоже разбит? Неужели и он тоже бежит? Или, быть может, он запятнал свою честь изменой и перешел на сторону Йорка? Неизвестно, что хуже.
— Идем, — угрюмо сказал Дик.
И он побрел назад в рощу. Мэтчем устало ковылял за ним.
Они молча шли по лесу. Было уже поздно. Солнце опускалось в долину за Кэттли; вершины деревьев горели золотом в его лучах; тени увеличивались; становилось сыро и холодно.
— Как жаль, что нечего есть! — воскликнул Дик остановился.
Мэтчем сел на землю и заплакал.
— Вот из-за ужина ты плачешь, а когда нужно было спасать людей, ты был холоден и равнодушен! — презрительно сказал Дик. — На твоей совести семь человек, мастер Джон, и этого я тебе никогда не прощу!
— На совести? — воскликнул Мэтчем яростно. — На моей совести? А на твоем кинжале красная человеческая кровь! За что ты убил его, беднягу? Он поднял лук, но не выстрелил. Он мог тебя убить, но пощадил! Не так уж много нужно храбрости, чтобы убить человека, который не защищается.
Дик онемел от оскорбления.
— Я убил его в честном бою. Я кинулся на него, когда он поднял лук!
— Ты убил его, как трус, — возразил Мэтчем. — Ты крикун и хвастунишка, мастер Дик! У всякого, кто сильнее тебя, ты будешь валяться в ногах! Ты не умеешь мстить! Смерть твоего отца осталась неотмщенной, и его несчастный дух напрасно молит о возмездии. А вот если какая-нибудь бедняжка, слабая и не умеющая драться, подружится с тобой, она погибнет.
Дик был слишком взбешен, чтобы обратить внимание на слово «она».
— Вздор! — крикнул он. — Возьми любых двух человек, и всегда окажется, что один сильнее, а другой слабее. Сильный побеждает слабого, и это правильно. А тебя, мастер Мэтчем, следует выдрать ремнем, потому что ты непослушен и неблагодарен. И я тебя выдеру!
И Дик, умевший в самом сильном гневе казаться спокойным, начал расстегивать свой пояс.
— Вот что ты получишь на ужин, — сказал он мрачно.
Мэтчем перестал плакать; он был бел как полотно, но твердо смотрел Дику в лицо и не двигался. Дик шагнул вперед, подняв ремень. Но остановился, смущенный большими глазами и осунувшимся, усталым лицом своего товарища. Уверенность покинула его.
— Скажи, что ты был неправ, — извиняющимся тоном проговорил он.
— Нет, я был прав,— сказал Мэтчем. — Бей меня! Я хромаю, я устал, я не сопротивляюсь… Я не сделал тебе ничего дурного — так бей же меня, трус!
Услышав эти оскорбительные слова, Дик взмахнул поясом. Но Мэтчем так вздрогнул, скорчился в таком испуге, что у Дика снова не хватило решимости нанести удар. Рука с ремнем опустилась; он не знал, как поступить, и чувствовал себя дураком.
— Чтоб ты сдох от чумы! — сказал он.— Если у тебя слабые руки, так попридержи свой язык! Но бить я тебя не могу — пусть меня лучше повесят!
И он надел свой пояс.
— Бить я тебя не буду, — продолжал он, — но и простить я тебе никогда не прощу. Я тебя не знаю. Ты враг моего господина — я отдал тебе свою лошадь, я отдал тебе свой обед, а ты говорил, что я сделан из дерева! Ты обозвал меня трусом и хвастунишкой. Нет, мера моего терпения переполнена. Теперь я вижу, как выгодно быть слабым. Ты можешь совершать самые гнусные поступки, и никто тебя не накажет; Ты можешь украсть у человека оружие, когда ему грозит опасность, и человек этот не посмеет потребовать его у тебя — ведь ты такой слабый! Значит, если кто-нибудь направит на тебя копье и крикнет тебе, что он слаб, ты должен дать ему пронзить тебя? Вздор! Глупости!
— А все-таки ты меня не бьешь,— сказал Мэтчем.
— Черт с тобой! — ответил Дик. — Ты дурно воспитан, но все же в тебе есть что-то хорошее, и, главное, ты вытащил меня из реки. Впрочем, об этом я вспоминать не хочу. Я решил быть таким же неблагодарным, как ты. Однако надо идти. Если ты хочешь попасть в Холивуд сегодня ночью или хотя бы завтра утром, мы должны торопиться.
