Избранные произведения в 2-х томах. Том 2 - страница 75

Но времени остается мало, и я не успеваю сделать свою машину. У каждого свои заботы, мне, кроме этого, нужно еще приделать ноготь к трубке, а вечера стали совсем короткие. Фалькенберг непри менно хочет помириться с Эммой. Но это дело не скорое и совсем не простое. Так получилось, что она гуляла с сапожником Марком; а Фалькенберг, чтобы досадить Эмме, стал ухаживать за другой девушкой по имени Елена и подарил ей косынку и шкатулку из ракушек.

Теперь он не знал, как быть, и сказал мне:

— Всюду только грязь, глупость и обман.

— Разве?

— Да, можешь не сомневаться. Вот уйду на желез ную дорогу, а ее брошу.

— А может, это сапожник Марк ее не отпускает?

Фалькенберг угрюмо промолчал.

— И спеть меня уже больше не просят, — сказал он немного погодя.

Мы заговорили о капитане и его жене. Фалькенберг сказал, что у него дурные предчувствия: между ними не все ладно.

Ну вот, начал сплетничать!

Я сказал:

— Извини, пожалуйста, не тебе об этом судить.

— Ах так? — буркнул он сердито. Он злился все больше и больше. — Может быть, ты думаешь их водой не разольешь? Думаешь, они наглядеться друг на друга не могут? Да я же ни разу не слышал, чтоб они хоть словечком обмолвились.

Вот дурак, болтун разнесчастный!

— Погляди лучше, как ты пилишь, — говорю я с усмешкой. — Пила у тебя криво идет.

— У меня? Но ведь как-никак нас двое!

— Что ж, значит, дерево оттаяло. Возьмемся сно в а за топоры.

Каждый долго рубит в одиночку, оба мы злимся и молчим. Как он посмел оболгать их, выдумал, будто они слова промеж собой не скажут? Но господи, ведь это же истинная правда! У Фалькенберга хороший нюх, он разбирается в людях.

— По крайней мер e, при н ас у них все мирно, — заметил я.

Фалькенберг рубит молча. Поразмыслив еще немного, я говорю.

— А может, ты и прав, они не такая пара, какие бывают явлены в откровениях.

Но Фалькенберг ничего не понял и пропустил мои слова мимо ушей.

В полдень, когда мы отдыхали, я снова завел раз говор об этом.

— Ты ведь, кажется, говорил, что если он будет дурно с ней обращаться, ему несдобровать.

— Ну да, говорил.

— И что же?

— Да разве я сказал, что он с ней дурно обращает ся? — возразил Фалькенберг с досадой. — Просто они надоели друг другу, до смерти надоели, вот что. Только он войдет, она сразу норовит уйти. Только он заговорит о чем-нибудь на кухне, у нее в глазах появляется смертная скука, и она его не слушает.

Мы снова взялись за топоры, и каждый углубился в свои мысли.

— Боюсь, что мне все-таки придется его вздуть, — говорит вдруг Фалькенберг.

— Кого это?

— Л у к у…

Я доделал трубку и попросил Эмму передать ее ка питану. Ноготь совсем как настоящий, и теперь, когда у меня есть такие превосходные инструменты, мне удалось приделать его к пальцу и прикрепить изнутри дву мя медными гвоздиками, которые вовсе не заметны. Я очень доволен своей работой.

Вечером, когда мы ужинали, капитан пришел на кухню, держа трубку в руке, и поблагодарил меня; тут я и убедился в проницательности Фалькенберга: как только капитан вош ел, хозяйка ушла из кухни.

Капитан похвалил мою работу и спросил, каким образом мне удалось прикрепить ноготь; он назвал меня художником и мастером. Так прямо и сказал — мастер, и на всех, кто был в кухне, это произвело впечатление. Мне кажется, в тот миг Эмма не устояла бы передо мной.

А ночью я наконец научился дрожать.

Ко мне на сеновал пришла покойница, протянула левую руку, и я увидел, что на большом пальце нет ногтя. Я покачал головой, давая ей этим понять, что ноготь уже не у меня, что я его выбросил и вместо него приделал ракушку. Но покойница не уходила, и я ле жал холодея от страха. Наконец я кое-как пробормотал, что, к несчастью, я ничего теперь не могу поде лать и молю ее уйти с миром. Отче наш, иже еси на небес a х… Покойница двинулась прямо на меня, я хотел оттолкнуть ее, издал душераздирающий крик и притис нул Фалькенберга к стене.

— Что такое? — крикнул Фалькенберг. — Во имя гос пода…

Я проснулся весь в поту, открыл глаза и увидел, как призрак медленно исчез в темном углу.

— Покойница, — простонал я. — Она приходила за своим ногтем.

Фалькенберг быстро сел на постели, сон разом со скочил и с него.

— Я видел ее! — сказал он.

— И ты тоже? А палец видел? Уф!

— Ох, не хотел бы я очутиться в твоей шкуре.

— Пусти меня к стене, — попросил я.

— А я как же?

— Тебе нечего ее бояться, ты можешь преспокойно лежать с краю.

— А она придет и сцапает меня? Нет уж, спасибо.

Фалькенберг снова лег и укрылся с головой.

Я хотел было сойти вниз и лечь с Петтером; он уже поправлялся, и я мог не бояться заразы. Но мне стало жутко от мысли, что придется спускаться по лест нице.

Это была ужасная ночь.

Утром я долго искал ноготь и, наконец, нашел его на полу, в опилках и стружках. Я закопал его у до роги в лес.

— Пожалуй, надо бы отнести ноготь на кладбище, откуда ты его взял, — сказал Фалькенберг.

— Но ведь это далеко, за много миль отсюда…

— Сдается мне, это было предупреждение. Она хочет, чтобы ноготь был при ней.

Но при свете дня я уже снова осмелел и, посмеяв шись над суеверием Фалькенберга, сказал, что его взгляды противоречат науке.

XXI

Однажды вечером к усадьбе подъехала коляска, и так как Петтер все еще хворал, а второй работник был совсем мальчишка, пришлось мне держать лошадей. Из коляски вышла дама.