Избранные произведения в 2-х томах. Том 2 - страница 79
Ведь я уже успел привыкнуть к тихой деревенской жизни.
Фру Фалькенберг стояла посреди двора. Золотоволосая, с непокрытой головой, она была высокая и стройная, как колонна.
Я пожелал ей доброго утра.
— Доброе утро, — ответила она и, легко ступая, подошла ко мне. Понизив голос, она сказала: — Вчера вечером я очень хотела поглядеть, как вас устроили на ночлег, но мне нельзя было выйти. Впрочем, выйти было можно, только… Вы ведь легли на сеновале?
Я слушал ее, как во сне, и не в силах был от ветить.
— Что же вы молчите?
— Спал ли я на сеновале? Да.
— Вот как? И хорошо ли вам спалось?
— Да.
— Так. Ну что ж. Сегодня мы едем домой.
Она повернулась и пошла прочь, покраснев до кор ней волос…
Прибежал Харальд и попросил меня сделать ему змей.
— Ладно, так и быть, — сказал я, стараясь совла дать с собой. — Сделаю тебе большой-пребольшой змей, он взлетит к самым облакам. Непременно сделаю.
Мы с Харальдом мастерили змей часа два, этот славный мальчик старался от души, а я думал совсем о другом. Мы сплели из бечевки длинный хвост, привязали его к змею да еще приклеили для прочности; фрекен Элисабет два раза подходила к нам и смотрела, как мы справляемся с делом, вид у нее был уже не такой свежий и оживленный, как раньше, но меня это не трогало, я ее будто и не замечал.
Но вот мне велено запрягать. И хотя нужно поторапливаться, потому что дорога предстоит дальняя, все же я посылаю Харальда с просьбой повременить полчаса. Мы трудимся в поте лица, и наконец все готово. Завтра, когда клей подсохнет, Харальд запустит змей и будет провожать его взглядом, и в его душе всколыхнется такое же неведомое волнение, какое сейчас вско лыхнулось во мне.
Лошади запряжены.
Фру Фалькенберг выходит из дома, и все пасторское семейство провожает ее.
Пастор и его жена узнали меня, они отвечают на мой поклон и говорят мне несколько любезных слов; но они даже не обмолвились о том, что хотели взять меня в работники. Голубоглазая пасторша стоит и лу каво поглядывает на меня искоса, будто накануне она меня и в глаза не видела.
Фрекен Элисабет приносит корзинку с припасами и помогает своей подруге усесться поудобнее.
— Может быть, все-таки дать тебе еще что-нибудь теплое? — спрашивает она в который уж раз.
— Нет, спасибо, я не озябну. До свиданья, до сви данья!
— Будьте таким же молодцом, как вчера, — говорит фрекен и кивает мне на прощание.
Мы трогаемся.
День стоит сырой и холодный, я сразу вижу, что фру Фалькенберг плохо укутана и ей холодно.
Мы едем час за часом, лошади, чувствуя, что мы возвращаемся домой, сами бегут рысью, я держу вож жи, и руки мои стынут без рукавиц. Завидев домик неподалеку от дороги, хозяйка стучит в стекло и гово рит, что время обедать. Она выходит из коляски, вся посиневшая от холода.
— Пообедаем в этом домике, — говорит она. — Как управитесь с лошадьми, приходите туда, да не забудьте прихватить корзинку.
И она поднимается по косогору.
«Она решила обедать у чужих людей, потому что за мерзла, — думаю я. — Ведь не меня же она в самом деле боится…» Я привязал лошадей и задал им корму; по хоже было, что пойдет снег, поэтому я накрыл их кус ком промасленного холста, похлопал по крупам и, за хватив корзинку, пошел к домику.
Старушка, хлопотавшая над кофейником, подняла голову, пригласила нас войти и снова занялась своим делом. Фру Фалькенберг распаковала корзинку и ска зала, не глядя на меня:
— Ну как, уделить вам кусочек и сегодня?
— Да, спасибо большое.
Мы едим молча. Я сижу на скамеечке у двери, по ставив тарелку подле себя; а фру Фалькенберг устро илась у стола, она не отрываясь смотрит в окно и почти ничего не ест. Время от времени она перебрасывается словом со старухой и поглядывает, не опустела ли моя тарелка. В домике тесно, от меня до окна не больше двух шагов, и мы сидим все равно что рядом.
Кофе готов, но на моей скамеечке нет места для чашки, и я держу ее в руке. Вдруг фру Фалькенберг поворачивается ко мне и говорит, не поднимая глаз:
— За столом есть место.
Я слышу, как громко колотится мое сердце, и бор мочу:
— Спасибо, мне и здесь удобно… Я уж лучше…
Сомнений нет — она взволнована, опасается, как бы я чего-нибудь не сказал или не сделал; тотчас она сно ва отворачивается, но я вижу, как бурно вздымается ее грудь. «Не бойся, — думаю я, — скорей я откушу себе язык, чем скажу хоть слово!»
Мне нужно поставить пустую тарелку и чашку на стол, но я боюсь ее испугать, а она сидит все так же, отвернувшись. Я тихонько звякнул чашкой, чтобы при влечь к себе ее внимание, поставил посуду на стол и поблагодарил.
Она спрашивает меня, словно я гость:
— Вы сыты? Может быть, еще?..
— Нет, спасибо большое… Позвольте, я уложу все обратно в корзинку? Боюсь только, что я не сумею сде лать это как следует.
И я гляжу на свои руки, — в тепле они распухли, стали неловкими и толстыми, так что мне никак не возможно уложить корзинку. Она догадалась, о чем я думаю, тоже взглянула на мои руки, опустила глаза в пол и сказала, пряча улыбку:
— Разве у вас нет рукавиц?
— Нет, они ведь мне ни к чему.
Я вернулся на скамеечку и ждал, пока фру Фаль кенберг уложит припасы, чтобы отнести корзинку. Но она вдруг снова повернулась ко мне и спросила, все так же не поднимая глаз:
— Откуда вы родом?
— Из Нурланна.
