Избранные произведения в 2-х томах. Том 2 - страница 80

Пауза.

Немного погодя я сам осмелился спросить:

— Фру бывала там?

— Да, в детстве.

Она поглядела на часы, как бы пресекая дальней шие вопросы и напоминая мне в то же время, что надо торопиться. Я тотчас встал и пошел к лошадям.

Уже смерклось, небо потемнело, пошел мокрый снег. Я потихоньку взял с козел свое одеяло и спрятал его под переднее сиденье коляски, потом напоил и запряг лошадей. Увидев хозяйку, я пошел ей навстречу, чтобы взять у нее корзинку.

— Куда вы?

— Хотел вам помочь.

— Благодарю вас, это лишнее. Корзинка ведь почти пустая.

Мы подошли к коляске, она села, и я стал помогать ей укутаться потеплее. Я нашарил под сиденьем одеяло и вытащил его, держа так, чтобы не видна была кайма.

— А х, как это удачно! — сказала фру Фалькен берг. — Где же оно было?

— Здесь.

— У пастора мне предлагали целый ворох одеял, но ведь потом у меня так долго не было бы случая их вер нуть… Нет, спасибо, я сама… Нет, нет, спасибо… Са дитесь.

Я захлопнул дверцу и влез на козлы.

«Если она еще постучит в окошко, это будет озна чать, что она хочет вернуть мне одеяло, но я ни за что не остановлюсь», — подумал я.

Час проходит за часом, темно, хоть глаз выколи, мок рый снег валит все сильней, и дорогу вконец развезло. Время от времени я спрыгиваю с козел и бегу рядом с коляской, чтобы согреться; я вымок до нитки.

Мы уже почти дома.

«Если окна освещены, она может узнать мое одея ло», — подумал я.

Как на грех, в окнах горел свет, хозяйку ждали.

Поневоле я остановил лошадей, не доезжая крыльца, и открыл дверцу.

— Что там у вас случилось?

— К сожалению, мне придется просить вас выйти здесь. Такая грязь… колеса вязнут…

Наверное, ей представилось, будто я невесть что за мышляю, и она воскликнула:

— Да езжайте вы, ради всех святых!

Лошади дружно взяли с места, и я осадил их у ярко освещенного крыльца.

Из дома вышла Эмма. Хозяйка отдала ей одеяла, которые свернула еще в коляске.

— Спасибо, что довезли, — сказала она мне. — Боже мой, как вы промокли!

XXV

Неожиданная новость свалилась на меня, как снег на голову: Фалькенберг нанялся к капитану в работники.

Стало быть, он нарушил наш уговор и бросил меня на произвол судьбы. Я совершенно сбит с толку. Что ж, ладно, утро вечера мудренее. Но уже два часа ночи, а мне никак не уснуть, я дрожу от холода и думаю. Тянутся часы, я не могу согреться, и меня начинает трепать лихорадка, я мечусь в жару… Как она меня боялась, не решилась даже пообедать на воздухе и за весь день не взглянула на меня ни разу…

Но вот мысли мои проясняются, я понимаю, что могу разбудить Фалькенберга, могу проговориться в бреду, и, стиснув зубы, я вскакиваю с постели. Натянув одеж ду, я кое-как сползаю с лестницы и бегу прочь от усадь бы. Понемногу я согреваюсь и сворачиваю к лесу, туда, где мы работали, а по лицу моему катятся капли пота и дождя. Только бы мне отыскать пилу, и я живо избав люсь от лихорадки; это старое, испытанное средство. Пилы мне никак не найти, зато нашелся топор, который я спрятал в субботу вечером, и я принимаюсь рубить. Вокруг темень, я ничего не вижу, но работаю наощупь и валю дерево за деревом. Пот заливает мне лицо.

Наконец, выбившись из сил, я кладу топор на преж нее место; уже светает, и я спешу вернуться домой.

— Где тебя черти носили? — спрашивает Фалькен берг.

Я не хочу объяснять ему, что вчера простудился, ведь он все разболтает на кухне, и бормочу, что сам не знаю.

— Ты, верно, был у Рённауг, — говорит он.

Я отвечаю, что он угадал, да, я был у Рённауг.

— Ну, это не мудрено угадать, — говорит он. — А я вот больше к девчонкам ни ногой.

— Значит, ты женишься на Эмме?

— Да, может статься. А, право слово, досадно, что тебя не было. Ты тоже мог бы присвататься к которой- нибудь из служанок.

И он пускается в рассуждения о том, что любая из них пошла бы за меня, но я больше не нужен капитану. Назавтра мне незачем даже идти в лес… Голос Фаль кенберга доносится словно бы издалека, я погружаюсь в глубины сна.

К утру лихорадка отпускает меня, я еще чувствую слабость, но все равно собираюсь в лес.

— Тебе незачем надевать рабочую блузу, — говорит Фалькенберг. — Я ведь тебе сказал.

Что же, он прав. И все-таки я надеваю блузу, пото му что вся остальная моя одежда мокрая. Фалькенберг сконфужен, ведь он нарушил наш уговор; в свое оправ дание он говорит, будто думал, что я наймусь к пастору.

— Стало быть, ты не пойдешь на железную доро гу? — спрашиваю я.

— Гм. Нет, пожалуй, это не годится. Посуди сам, сил моих больше нет бродяжничать. А лучшего места, чем здесь, не сыщешь.

Я притворяюсь равнодушным и перевожу разговор на Петтера, словно его судьба вызывает у меня горячее участие — бедняга, вот кому хуже всех придется, его теперь вышвырнут вон, останется без крова.

— Скажешь тоже — без крова! — возражает Фаль кенберг. — Он провалялся здесь законный срок, сколько положено по болезни, и теперь вернется восвояси. Ведь у его отца собственный хутор.

И Фалькенберг признается, что с тех пор, как мы расстались, его мучит совесть. Если б не Эмма, он плю нул бы на капитана.

— Вот, возьми, — говорит он.

— Что это?

— Рекомендации. Мне они уже не нужны, а тебе пригодятся при случае. Вдруг ты надумаешь стать на стройщиком.

Он протягивает мне бумаги и ключ для настройки.