Избранные произведения в 2-х томах. Том 2 - страница 81

Но у меня не такой хороший слух, как у Фалькен берга, мне все это ни к чему, и я говорю, что мне легче точило настроить, чем пианино.

Фалькенберг смеется, у него камень с души свалил ся, когда он увидел, что я не унываю…

Фалькенберг ушел. А мне спешить некуда, я ложусь одетый на постель, лежу и думаю. Что ж, работа все равно кончена, так или иначе надо уходить, не век же здесь жить, в самом деле. Только вот никак я не ожи дал, что Фалькенберг останется. О господи, если б капи тан взял меня, я работал бы за двоих! А может быть, попробовать как-нибудь отговорить Фалькенберга? В конце концов, замечал же я, что капитану не очень-то приятно держать работника, который носит его фами лию. Но, видно, я все-таки ошибался.

Мысли теснились у меня в голове. Ведь мне не в чем себя упрекнуть, я работал на совесть и, занимаясь сво им изобретением, не украл у капитана ни секунды вре мени…

Потом я задремал, и меня разбудили шаги на лестнице. Не успел я встать, как капитан уже появился в дверях.

— Нет, нет, лежите, пожалуйста, — сказал он ласково и хотел уйти. — Или ладно, раз уж я вас разбудил, может быть, мы с вами сочтемся?

— Да, конечно. Если капитану угодно…

— Откровенно говоря, мы с вашим товарищем пола гали, что вы останетесь у пастора, и потому… А сезон кончился, и в лесу невозможно работать. Впрочем, там еще остается небольшой участок. Но вот какое дело — с вашим товарищем я уже рассчитался, и не знаю те перь…

— Само собой, я согласен на ту же плату.

— Но мы с ним рассудили, что вам полагается при бавка.

Фалькенберг не говорил про это ни слова, и я сразу понял, что капитан все решил сам.

— У нас с ним был уговор получать поровну, — сказал я.

— Но ведь он работал у вас под началом. И по спра ведливости я должен накинуть вам по пятьдесят эре за день.

Поскольку он не оценил мое великодушие, я перестал спорить и взял деньги. При этом я обмолвился, что ожи дал получить куда меньше.

Капитан сказал:

— Ну и прекрасно. А вот вам рекомендация, в кото рой сказано, как добросовестно вы работали.

И он протянул мне бумагу.

Это был простой и добрый человек. И если он ни сло ва не сказал о водопроводе, который предполагалось проложить весной, значит, у него были на то свои при чины, и я не хотел задавать ему неприятные вопросы.

Он спросил:

— Итак, вы идете на железную дорогу?

— Право, я сам еще не решил.

— Ну что ж, спасибо за все.

Он пошел к двери.

И тут я, болван этакий, не удержался:

— А не найдется ли у капитана какой работы попоз же, весной?

— Не знаю, там видно будет. Я… Это зависит… А как вы намерены распорядиться своей пилой?

— Если позволите, я пока оставлю ее здесь.

— Разумеется.

Капитан ушел, и я остался сидеть на постели. Ну вот, все кончено. Господи, господи, помилуй нас, грешных! Сейчас девять часов, она уже встала, она там, в доме, который виден отсюда через окно. Надо мне уходить.

Я отыскал свой мешок, уложил вещи, натянул поверх блузы мокрую куртку и собрался идти. Но вместо этого я снова сел.

Вошла Эмма и сказала:

— Иди завтракать! — Я увидел у нее в руках свое одеяло, и меня охватил ужас. — А еще фру велела спросить, не твое ли это одеяло.

— Это? Нет. Мое у меня в мешке,

И Эмма унесла одеяло.

Я ни за что на свете не мог сознаться. Пропади оно пропадом, это одеяло!.. Может, мне спуститься вниз и позавтракать? Это прекрасный случай проститься с нею и поблагодарить. Все получится как бы само собой.

Эмма снова приносит аккуратно сложенное одеяло и кладет его на табурет.

— Иди скорей, кофе простынет, — говорит она.

— А зачем ты положила здесь одеяло?

— Хозяйка велела.

— Наверное, оно Фалькенбергово, — бормочу я.

Эмма спрашивает:

— Ну как, ты уходишь?

— Да, ухожу, раз ты знать меня не хочешь.

— Ишь ты какой! — говорит Эмма, бросив на меня быстрый взгляд.

Я спускаюсь следом за ней на кухню; через окно я вижу, как капитан идет по дороге в лес. Я рад, что он ушел. Может быть, теперь его жена выйдет из спальни.

Позавтракав, я встаю из-за стола. Не лучше сразу же уйти? Да, так будет лучше. Я прощаюсь со служанками и шучу с каждой по очереди.

— Надо бы и с госпожой проститься, только вот не знаю…

— Она у себя, я сейчас спрошу.

Эмма уходит, но тотчас возвращается. Госпожа прилегла, у нее разболелась голова. Но она велела кланяться.

— Заходите к нам, — говорят мне на прощанье слу жанки.

Держа мешок под мышкой, я покидаю усадьбу. Но тут я вспоминаю про топор, ведь Фалькенберг, наверно, будет его искать и не сможет найти. Я возвращаюсь, сту чу в окошко кухни и объясняю, где лежит топор.

По дороге я несколько раз оборачиваюсь и гляжу на окна дома. Но вот усадьба скрывается из виду.

XXVI

Целый день бродил я вокруг Эвребё, заходил на ближние хутора, справлялся насчет работы, и шел дальше, несчастный скиталец. Погода стояла сырая и холод ная, я только тем и согревался, что шагал без устали.

К вечеру я набрел на то место в лесу, где мы работа ли. Стука топора не было слышно, Фалькенберг уже ушел домой. Я отыскал деревья, которые свалил ночью, и за смеялся, глядя на уродливые пни, которые остались пос ле меня. Наверное, Фалькенберг, увидев такое опусто шение, не мог взять в толк, кто все это натворил. Бед няга, он решил, пожалуй, что это дело лешего, оттого и поспешил убраться домой до темноты. Ха-ха-ха!