Моби Дик, или Белый Кит - страница 159
– Людей в мою лодку! – грозно приказал Ахав, расшвыривая вёсла. – Приготовиться к спуску!
Не прошло и минуты, как он, не покидая своего маленького судёнышка, был спущен вместе с командой на воду и вскоре подошёл к борту незнакомца. Но здесь ему встретилось непредвиденное затруднение. Охваченный волнением, Ахав забыл о том, что с тех пор, как он остался без ноги, он ни разу ещё не поднимался на борт другого корабля, кроме своего собственного, да и там для этой цели имелось особое очень хитрое и удобное приспособление, которое так сразу на другое судно не переправишь. А взобраться в открытом море из лодки на борт судна – дело нелёгкое для всякого, кроме тех, разве, кто, как китобои, упражняется в нём чуть не ежечасно; огромные валы то подбрасывают лодку к самому планширу, то вдруг опускают в глубину, почти до киля. И потому теперь, лишённый ноги, Ахав стоял под бортом чужого корабля, на котором не было, понятно, необходимого ему приспособления, и чувствовал себя снова беспомощным, жалким новичком и неумелой сухопутной крысой, бросая неуверенные взоры на эту изменчивую высоту, подняться на которую у него едва ли была хоть какая-то надежда.
Выше уже как будто говорилось, что всякое затруднение, встречавшееся на его пути, которое проистекало, хотя бы косвенно, из приключившегося с ним однажды несчастья, неизменно приводило Ахава в бешенство и ярость. А в данном случае всё это ещё усугублялось благодаря любезности двух офицеров с чужого корабля, которые, перегнувшись за поручни возле отвесного ряда прибитых к бортовой обшивке планок, спускали ему красиво разукрашенный верёвочный трап; им и невдомёк было поначалу, что одноногому человеку не под силу воспользоваться их морскими перилами. Но замешательство продолжалось лишь одну минуту, потому что капитан чужого корабля, с первого взгляда разобравшись, в чём дело, громко крикнул: «Понимаю, понимаю! – убрать трап! Живей, ребята, спустить большие тали!»
Случаю угодно было, чтобы как раз дня за два перед этим они разделывали китовую тушу, и большие тали ещё оставались на мачте, так что огромный гак, теперь уже вычищенный и высушенный, болтался над палубой. Его быстро спустили Ахаву, и тот, сразу же разгадав замысел, перекинул свою единственную ногу через крюк (это было всё равно что сидеть на лапах якоря или в развилке яблони), затем, когда по знаку крюк стали поднимать, он уселся попрочнее и в то же время стал помогать подтягивать себя, перебирая руками бегучую снасть талей. Скоро его благополучно перенесли через борт и аккуратно опустили на шпиль. Протягивая в радушном приветствии свою костяную руку, подошёл чужой капитан, и Ахав, выставив вперёд свою костяную ногу и скрестив её с его костяной рукой (точно две меч-рыбы, скрестившие свои клинки), протрубил, словно морж:
– Так, так, дружище! ударим костью о кость! У тебя рука, у меня нога! Рука, что никогда не дрогнет, и нога, что никогда не побежит. Где видел ты Белого Кита? и давно ли это было?
– Белый Кит, – проговорил англичанин, вытянув на восток свою костяную руку и устремив вдоль неё, точно в подзорную трубу, печальный взгляд. – Я видел его вон там, на экваторе, в прошлый сезон.
– И это он лишил тебя руки? – спросил Ахав, слезая со шпиля и опираясь при этом на плечо англичанина.
– Да, во всяком случае он послужил тому причиной. А тебя он лишил ноги?
– Расскажи же мне скорей, как это произошло.
– Я в прошлом году в первый раз плавал на экваторе, – начал англичанин, – и о Белом Ките слыхом не слыхивал. Вот однажды спустили мы вельботы и ушли в погоню за небольшим китовым стадом голов в пять-шесть; моя шлюпка взяла одного из них на линь; ну и кит же это был, настоящая цирковая лошадь, он всё кружил и кружил вокруг нас, так что моим ребятам оставалось только сидеть смирно, расположив для равновесия свои зады по внешнему борту. И вдруг прямо со дна морского всплывает огромный кит, голова и горб белые, как молоко, и всё в бороздах и морщинах.
– Это он, это он! – воскликнул Ахав, переводя наконец дыхание.
– А по правому борту возле плавника в боку у него торчали гарпуны.
– Да, да! Это мои, мои гарпуны! – вскричал Ахав в страшном волнении. – Но продолжай!
– Я бы рад, да ты мне не даёшь, – добродушно заметил англичанин. – Ну так вот. Этот древний китовый прадед с белой головой и белым горбом врывается, подняв столбы пены, прямо в середину нашего стада и начинает в ярости грызть мой линь.
– Ага, понятно! Хотел перекусить его и освободить твою рыбу. Старый приём. Я узнаю его!
– Как это получилось, не знаю, – продолжал однорукий капитан, – но только пока он перекусывал пеньковые волокна, линь запутался за его зубы и зацепился довольно прочно; но мы-то этого не знали; стали понемногу выбирать линь и подтягивать вельбот, как вдруг – бац! уткнулись прямо в его горб! а тот кит, который был на лине, уходит преспокойно, вне себя от счастья. Ну, раз такое положение и раз перед нами оказался такой превосходный кит – это был самый большой и прекрасный кит, сэр, какого мне когда-либо приходилось видеть, – я порешил забить его, хоть он так весь и кипел от ярости. А поскольку я опасался, а вдруг мой случайно закрепившийся линь распутается или вырвется у кита из пасти вместе с зубом, за который он зацепился (потому что у меня в вельботе не гребцы, а сущие дьяволы), опасаясь всего этого, говорю, я перепрыгнул в лодку моего первого помощника мистера Маунттопа – вот, рекомендую, капитан: Маунттоп; Маунттоп, – господин капитан; [так] – Так вот, я перепрыгнул в лодку Маунттопа, которая в этот момент шла борт о борт с моей, и, схватив первый попавшийся гарпун, влепил его этому древнему прадедушке. Но господи ты боже мой, сэр! в ту же секунду я совершенно ослеп, точно летучая мышь, на оба глаза, меня всего залепило и окутало чёрной пеной, и только видно было сквозь неё, как китовый хвост навис над нами, отвесно поднявшись в воздух, словно мраморный обелиск. Тут уж табань не табань – делу не поможешь, но как раз когда я нащупывал вслепую – это в самый-то полдень, когда солнце сверкало, словно все брильянты королевской короны, – когда я нащупывал, говорю, второй гарпун, чтобы швырнуть его за борт, хвост вдруг обрушивается вниз, точно башня Лимы, и разрезает мой вельбот надвое, обе половины разбив вдребезги, а затем и сам белый горбун, пятясь хвостом вперёд, проплывает среди этих обломков, раскидав их, как ничтожные щепки. Мы все попрыгали в воду. Чтобы избежать сокрушительных ударов его хвоста, я ухватился за рукоятку своего гарпуна, торчавшего у него в боку, и на мгновение повис на нём, точно рыба-прилипала. Но накатил высокий вал, меня снесло, а кит, сделав мощный рывок вперёд, камнем ушёл в глубину; при этом второй гарпун, волочившийся позади меня на лине, зацепил меня вот здесь (он шлёпнул себя ладонью чуть пониже плеча); да, да, вот в этом самом месте, где я показываю, и уволок меня, как мне представлялось, прямо в преисподнюю; но тут вдруг, хвала господу, лезвие прорезало кожу, прошлось у меня вдоль кости до самого запястья и вышло наружу; и я всплыл на поверхность; ну, а остальное вам расскажет вот этот джентльмен (кстати, капитан: доктор Кляп, судовой врач; Кляп, дружище: господин капитан). Давай, Кляп, расскажи нам свою порцию.
