Тайна банкира. Красная мантия - страница 42

— Досадно, конечно, отвечал герцог, — но если лошадь действительно так своенравна, то она и не стоит большого сожаления.

— Своенравна! — воскликнула с презрением Эстер, — да разве я побоялась бы ее своенравия! Я люблю кататься на диких лошадях и покорять их моей воле. Вам бы пора увериться, что я задумала какое-нибудь дело, так и исполню его во что бы то ни стало: вам только остается достать мне эту лошадь.

— Но ведь вы говорив, что она продана?

— Да, но ее можно купить у того, кто ее приобрел; покупщик, конечно, будет не прочь взять за нее барыш.

— Это будет зависеть от характера того, кто ее купил. Кто он такой?

— Лорд Ботвель Валлас.

— Это в таком случае безвыигрышное дело; лорд не легко расстанется, если только она ему нравится.

Эстер взглянула на герцога с гневным презрением.

— Хорошо, — сказала она, — я теперь понимаю, как слаба была ваша любовь ко мне, если вы не хотите исполнить даже такого ничтожного желания.

— Милая Эстер, я готов сделать все, что от меня зависит, но лорд Валлас богат и вряд ли польстится на крупный барыш. Впрочем, попробую, авось и удастся.

— А до тех пор не являйтесь ко мне на глаза.

Герцог на другое же утро написал к Валласу и предложил ему за лошадь 1000 фунтов, упомянув, что он ее торгует для одной дамы. Ответ был далеко не так неблагоприятен, как думал герцог. Лорд Валлас писал:

«Любезный Гарлингфорд!»

«Я с радостию уступил бы вам за свою цену Sabot du DIable, но не могу этого следать, узнав, что вы ее торгуете для дамской езды. Я и мой грум убедились на опыте, что нрав этой лошади неукротим в такой степени, что я отправил ее обратно в Татерфалл с приказанием продать за что бы ни попало.

«Ваш слуга Валлас».

Гарлинфорд вообразил, что Эстер по прочтении подобной записки откажется от лошади, которую не в состоянии был обуздать даже такой ездок, каким был Валлас, но Эстер смяла гневно записку в руке и настойчиво требовала, чтобы Гарлингфорд доставил ей удовольствие победить Sabot du Diable. Письмо было отправлено и лорд Валлас опять не замедлил ответом, оно было следующего содержания:

«Любезный Гарлингфорд»!

«Если ваша знакомая домогается гибели, то ее домогательство легко осуществится при первой поездке на Sabot du Diable. Для обуздания необходима буквально железная рука, а упрямство равно упрямству этого проклятого животного!

«Валлас».

Но Эстер была не такого десятка, чтобы принять во внимание слова лорда Валласа и увещания герцога, и хотя последний отклонял ее всеми зависящими мерами от исполнения ее безумной прихоти, все-таки Sabot du Diable красовался на следующее утро в конюшне Еврейки.

ГЛАВА XXXIII

Лионель находился со дня своего ночного путешествия в каком-то лихорадочно-тревожном состоянии. Он избегал встречи с Юлиею Гудвин: мысль упорно влекла его к кровавым свидетелям неведомой драмы, к забытой перчатке и клочку сукна, найденному им в погребе. Много противоположных чувств терзало Лионеля: он ясно понимал, что он напал на след страшного преступления и обязан довести его до сведения полиции; но когда ему приходило на память, что этот преступник отец его Юлии, он старался уверить себя, что его подозрения ни на чем не основаны, что он был не вправе обвинять Гудвина в подобном преступлении. И какая причина могла его заставить умертвить человека. Но он как ни старался заставить себя верить невинности банкира, внутренний голос говорил ему внятно, что это преступление было совершено и он не вправе медлить и покрывать преступника, чтобы только не разрушить спокойствия Юлии. Трудна и продолжительна была эта борьба между долгом и чувством, но Лионель вышел из нее победителем и тотчас же решился уйти из Вильмингдонгалля и отправиться в Лондон, чтобы объявить полиции о своих подозрениях.

Изготовившись в путь, Лионель сел к столу, чтобы написать несколько строк к Юлии Гудвин. Он не мог в них высказать ничего другого, как только то, что дела, нетерпящие отлагательства, заставляют его уехать из Вильмингдонгалля, не окончив работы, и что он признателен ей как нельзя более за ее доброе внимание к нему. Но простые, по-видимому, слова стоили Лионелю нелегкой борьбы. Он понимал, что предстоящее ему дело навлечет несчастье и отчаяние на судьбу так горячо им любимого существа. Письмо его вышло сухо и холодно, да он и боялся проявить в нем чувство.

Отправив письмо, он привел в порядок все рисунки и уложил все свои вещи. Желая отправиться, не быв замеченным никем из домашних, а еще того менее Юлиею Гудвин, он не имел бы силы скрыть от нее чувства, волновавшие его в это время. Он спустился вниз и вышел на поляну. Окна в жилых комнатах были отворены и он мог слышать Юлию, которая аккомпанировала себе на гитаре. Ему был знаком напев этой песни: он не раз его слышал под окнами Юлии. Чистый и мелодический голос певицы пробудил в Лионеле глубокую грусть. Он расставался с нею, быть может, навсегда, да если он встретится когда-нибудь с нею, она на него взглянет как на злого врага. Им овладело живое желание увидеть еще раз ее дорогие, прекрасные черты, и он тихо пробрался в такое место, откуда он мог посмотреть на нее, не быв замечен ею.

Юлия Гудвин была погружена в печальное раздумье: чувство грусти светилось в ее черных глазах и в голосе слышались дрожащие напевы, между тем как ее маленькая изящная ручка быстро перебегала по струнам гитары.

Как ни тяжело было Лионелю, но он любовался Юлиею только несколько секунд из боязни, чтоб она его не увидела. Он быстро направил шаги к Гертфорту, но прежде чем сесть в вагон, ему пришло на мысль узнать, нет ли на станции письма от его матери. Предчувствие его не обмануло, только адрес был написан дрожащею рукой. Это письмо, в котором Клара уведомляла его о последних событиях, потрясло Лионеля до глубины души. Его бледное, встревоженное лицо невольно бросалось в глаза проходящим. Ни отец ли его пал от руки Гудвина и эта кровь, которая покрывала пол погреба не была ли кровь его отца?