Бельканто - страница 51

– Никогда не встречал таких застенчивых террористов, – заметил Месснер по-французски. Теперь все трое чувствовали себя так, словно попали на затянувшийся, невыносимо скучный прием.

– Вам понравилась музыка? – спросил Гэн.

– Очень красивая, – прошептала она.

– Это был Шопен.

– Като играл Шопена? – вмешался Месснер. – Ноктюрны? Как жаль, что я это пропустил.

– Шопен играл! – вздохнула Кармен.

– Да нет, – уточнил Гэн. – Играл сеньор Като. А музыку, которую он играл, написал сеньор Шопен.

– Очень красивая, – повторила она, и вдруг ее глаза наполнились слезами, и она замолчала, отрывисто дыша.

– Что случилось? – спросил Месснер. Он хотел было потрепать ее по плечу, но передумал. Высокий парень по имени Хильберто окликнул ее с другого конца комнаты, и звук собственного имени как будто вывел Кармен из паралича. Она быстро вытерла глаза и решительно выпрямилась и пошла прочь, даже не кивнув своим собеседникам на прощание. Они смотрели ей вслед, пока девушка не исчезла в холле вместе с парнем.

– Может, это музыка на нее так подействовала, – вздохнул Месснер.

Гэн не мог оторвать глаз от места, на котором она только что стояла.

– Тяжело девушке выдержать такое, – сказал он наконец. – Выдержать все это.

И хотя Месснер тут же начал возражать, что тут всем тяжело, он прекрасно понимал, что Гэн имеет в виду, и в глубине души с ним соглашался.

Всякий раз, когда Месснер уходил, в доме на долгие часы повисала томительная грусть. В особняке вице-президента воцарялась тишина, и никто уже не слушал заунывные вопли громкоговорителей с другой стороны стены. «Ваше положение безнадежно!», «Сдавайтесь!», «Никаких переговоров!». Полицейские все бубнили и бубнили, пока слова не сливались в сплошной гул, напоминающий злобное жужжание шершней, потревоженных в своем гнезде. Заложники пытались вообразить, как чувствуют себя арестанты в тюрьме, когда час посещений подходит к концу и заняться нечем, кроме как сидеть в своих камерах и гадать, стемнело на улице или еще нет. Все в доме были глубоко погружены в свою обычную дневную депрессию, думали о престарелых родственниках, которых так и не успели навестить, как вдруг Месснер снова постучал в дверь. Симон Тибо отнял от лица голубой шарф, с которым не расставался, а командир Бенхамин жестом приказал вице-президенту узнать, что происходит снаружи. Рубен на минутку замешкался, отвязывая от талии кухонное полотенце. Бойцы велели ему поторапливаться. Они, конечно, знали, что это Месснер. Только Месснер решался подходить к двери.

– Какой чудесный сюрприз! – сказал вице-президент.

Месснер стоял на ступенях, с трудом удерживая в руках тяжелую коробку.

Командиры решили, что этот внеплановый визит означает прорыв, шанс покончить наконец со всем этим. Надежда и отчаяние переполняли их. Увидев, что это всего лишь очередная посылка, командиры почувствовали сильнейшее разочарование. С них было довольно.

– Сейчас не время, – сказал командир Альфредо Гэну. – Он прекрасно знает, в какое время ему позволено приходить.

Альфредо только-только устроился отдохнуть в кресле. Он страдал бессонницей с тех самых пор, как вселился в вице-президентский дворец, и любой, кто мешал ему вздремнуть днем, потом сильно жалел об этом. Командиру неизменно снились пули, свистевшие у него над ухом. Когда он просыпался, его рубашка была мокрой от пота, сердце отчаянно билось и чувствовал он себя еще более измученным, чем до сна.

– Мне казалось, что у вас возникли особые обстоятельства, – сказал Месснер. – Вот, прибыли ноты.

– У нас боевой отряд, – оборвал его Альфредо. – А не консерватория. Приходи завтра в положенное время, и мы подумаем, разрешать музыку или нет.

Роксана Косс спросила Гэна, не ноты ли это, и, когда он ответил утвердительно, тут же бросилась к двери. Священник последовал за ней.

– Это от Мануэля?

– Он стоит с той стороны ограды, – сказал Месснер. – Все это он прислал специально для вас.

Отец Аргуэдас прижал к губам сложенные ладони. «Господь всемогущий и милосердный, мы всегда и везде шлем Тебе благодарения и молитвы».

– Вы оба, – приказал командир Альфредо, – вернитесь на место.

– Я оставлю это в холле у двери, – сказал Месснер и хотел было поставить коробку на пол. Просто удивительно, как много может весить музыка.

– Нет, – отрезал Альфредо. У него болела голова. Он уже устал до смерти от всех этих поблажек и заморочек. Должен же быть хоть какой-нибудь порядок, уважение к силе! Разве у него в руках нет оружия? Что, оружие уже ничего не значит? Если он сказал, что коробки не будет в доме, значит, ее в доме не будет. Командир Бенхамин что-то прошептал на ухо Альфредо, но тот упрямо повторил:

– Нет.

Роксана схватила Гэна за руку:

– Разве это не моя коробка? Скажите им!

Гэн спросил, принадлежит ли коробка сеньорите Косс.

– Здесь ничего не принадлежит сеньорите Косс! Она пленница, точно такая же, как вы все! Она здесь не у себя дома! Здесь нет специальной почтовой службы, которая работает только на нее! Она больше не получит ничего! – Тон командира заставил младших террористов вытянуться по стойке «смирно» и принять грозный вид, многие схватились за винтовки.

Месснер вздохнул и перехватил коробку поудобнее.

– Тогда я приду завтра, – сказал он по-английски, обращаясь к Роксане Косс, а Гэн перевел это командирам.

Но он не ушел. Не успел он повернуться, как Роксана Косс закрыла глаза и раскрыла рот. Задним числом было понятно, как это рискованно с ее стороны, учитывая настроение командира Альфредо, который мог расценить ее намерение как акт неповиновения, да и не слишком полезно для ее голоса. Ведь она не пела уже две недели, не спела ни одной гаммы. Роксана Косс, одетая в брюки миссис Иглесиас и белую рубашку самого вице-президента, стояла посреди огромной гостиной и пела арию Лауретты из «Джанни Скикки» Пуччини. За ее спиной должен был сидеть оркестр, но его отсутствия никто не заметил. Никто не мог бы утверждать, что с оркестром ее голос звучал бы лучше или что комнату по такому случаю следовало как следует убрать и уставить свечами. Никто не заметил также отсутствия цветов или шампанского. По существу, все теперь уже знали, что цветы и шампанское – ненужное украшательство. Неужели она действительно так долго не пела? Кажется, голос Роксаны Косс звучал так же прекрасно, как после разогрева. Глаза всех присутствующих затуманились от слез – на то существовало столько причин, что перечислить их все было невозможно. Люди восхищались прекрасной мелодией и скорбели по своим несбывшимся надеждам. Вспоминали, как Роксана Косс пела для них в прошлый раз и тосковали по женщинам, которые тогда были рядом. Вся любовь и желание, какие только может вместить человеческое существо, выплеснулись в двух с половиной минутах арии, и, когда Роксана Косс взяла самые высокие ноты, слушателям показалось, что их жизнь окончена и все понесенные ими потери вдруг вернулись к ним, и выдержать этот груз невозможно. Когда она замолчала, все стояли некоторое время потрясенные и безмолвные. Месснер прислонился к стене, как будто его ударили. Его не приглашали на прием к вице-президенту. В отличие от других он слышал пение Роксаны Косс впервые.