Сторож брату своему - страница 125
– Джаффаль мне нужен только живым, – холодно приказал нерегиль, не сбавляя шага.
* * *
Менее чем день спустя
Толпа густо стояла у подножия холма Манат, но окружающая пустыня чернела глухо и беспросветно. Факелы в руках мужчин казались глупыми насекомыми на манер светлячка: дунешь, холодный ветер ударит – и все, нету огненной мошки.
Ветер, кстати, свистел и выл, рвал со смоляных наверший факелов пламя. Люди ежились, переговаривались, вскрикивали, перекликались, но не уходили. Хотя мерзли, как шакалы.
Из ночной пустыни несся переливчатый вой – не шакалий. Это знали все.
Знали жители Таифа, столпившиеся у подножия холма.
Знали присоединившиеся к ним жители Джираны. Многие увязались за налетчиками, порубавшими айяров самого сильного человека городка, – посмотреть, что сделают с пленными.
Знали ушрусанцы – те еще запаленно дышали после скачки, драки и снова скачки.
Знали пленные – хотя к ночи из всех пленных остался в живых только Джаффаль.
Остальные уже лежали у жертвенника Манат мертвыми.
Джаффаль елозил на коленях, дергая связанными локтями, читал трогательные стихи и умолял о пощаде.
Ушрусанцы устало переглядывались, народишко внизу всхлипывал, сочувственно голосил и выкрикивал ответные бейты.
Бедуина, видать, снова одолело вдохновение, и он, подвывая, продекламировал:
О человеке судят по делам,
Тот, кто происхожденьем благороден,
Достойным поведением отличен.
Не осуждай других – не то тебя ославят.
Коль ты другого в чем-то упрекнул,
Сам выслушаешь то же оскорбленье!
В ответ из толпы донеслись жалостные причитания и мольбы «пощадить достойного сына племени бану тай». Чей-то голос выкрикнул:
– О храбрец! Тебя схватили безвинно, о лев воинов пустыни! Я посвещаю тебе ответные бейты!
Ни в шутку, ни всерьез не называй
Того, что недостойно, шествуй мимо.
Неподобающее обходи
И накрепко запомни, правоверный:
«Когда умрешь, за все дела дурные
Держать ответ ты станешь, человек».
Казим топтался и чувствовал себя невыразимо погано: вой гончих Манат, глупые причитания трусливого бедуина и словоблудие таифцев настолько не сочетались между собой, что положение мучительно понуждало его пойти в сторону и облегчить желудок – хоть так, хоть эдак.
Более того, Казим был уверен, что ответные бейты обращены как раз к ним, ушрусанцам. Точно – толпа вскипела криками:
– О доблестный!
– Клянусь Всевышним! Пусть моя жена станет вдовой, если эти скверные, эти неверные, эти подлые огнепоклонники наложили на тебя руки справедливо!
Прекрасно. Самое время пойти блевануть. Но в пустыне выли, выли псы богини, так что отлучиться Казим боялся до той самой усрачки.
Над камнем и пускающим слезы и слюни Джаффалем стоял господин нерегиль и молча, неподвижно, чего-то ждал.
И вдруг Казим почувствовал… это. Спиной. Всем хребтом. Это было очень, очень тихим. Словно бабочка порхала. А кругом гомонили, выли, стонали и причитали. Но айяр уже раз слышал это – и не мог ни с чем перепутать. А еще Казим с ужасом понял, что гончие замолчали. Словно слушали, слушали то же самое, что и он.
Звяк. Звяк. Звяк.
И тихий, призрачный голос, проникающий в слух, как таракан заползает в ухо к спящему:
Мой муж?.. Где же мой муж?.. Сколько людей, неужели тебя нет среди них, о Джундуба?..
Нерегиль медленно повернул лицо к тропинке – айяры держали ее свободной. Впрочем, желающих взлезть на страшный холм с жертвенником оказалось не так уж много.
Звяк. Звяк. Звяк.
Тарик криво, одним уголком рта улыбнулся. Истекающий потом Джаффаль поперхнулся очередным молением. И обернулся.
Лицо бедуина исказил такой всепобеждающий, смертный, останавливающий кровь в жилах ужас, что Джаффаль лишь раззявил рот и не смог выдавить ни звука.
Звяк. Звяк. Звяк.
Вдруг стало тихо.
А следом раздался жалобный, горестный вскрик – словно разбивались тысячи стеклянных сосудов:
Ты! Что ты со мной сделал? Что это у меня на груди! Больно! Больно! Больно!..
– Забирай его кровь, госпожа, – спокойно выговорил Тарик.
С железным шорохом вынул из ножен меч и коротким, почти без замаха ударом снес Джаффалю голову.
Толпа взвыла, как тысяча шакалов.
– Без суда! Он убил его без суда! Что же это делается, о правоверные!
Но Казиму было совсем не до воплей. Айяр трясся и стучал зубами, как на лютом морозе.
Стоявшее на коленях безголовое тело принялось заваливаться на бок.
Из шеи плеснула кровь – и мгновенно иссякла в воздухе, словно вода, поглощенная жаром пустыни. Успевшие упасть на песок веерные капли исчезли с шорохом испаряющейся на дне казана жидкости.
Ааааааах…
Прозвучал рядом с Казимом тихий, сытый вздох.
Айяр стиснул зубы, чтоб не заорать.
Труп с сухим, деревянным стуком грянулся о землю – и развалился на части.
Страшное присутствие покойницы пощекотало Казиму спину, заставило намертво стиснуть пальцы на рукояти сабли – и развеялось.
Тарик медленно кивнул, встряхнул меч и убрал его в ножны.
А потом так же неспешно развернулся к перекрытому камнем жертвенника тоннелю и с достоинством, низко поклонился черноте.
– Твоя просьба исполнена, о Манат, – тихо сказал сумеречник.
Казим перевел дух, отпустил помертвевшие пальцы с рукояти оружия – и понял, что под холмом орут с прежней силой. А кое-кто даже лезет вверх.
Приглядевшись, ушрусанец злобно фыркнул. Конечно. Мулла и имам, кому ж еще быть.
– Как смеешь ты, кафир, казнить правоверного без суда! – Имам остановился на приличном расстоянии от ушрусанского оцепления и принялся грозить сухим длинным пальцем.
