Сторож брату своему - страница 157
– Тьфу на вас, нечистые твари… – пробормотал Антара.
И раздумал идти смотреть на невольницу: только зеббу в штанах больно будет, а так никакого проку… Да и не пробьется он к скамеечке, на которой сидит девушка, там уж давно люди посостоятельнее его толпятся.
И решительно повернул назад.
Антара не видел, что все три гончие выстроились в устье проулка и внимательно смотрят ему вслед.
* * *
С Рами они столкнулись прямо на площади за рабским рынком.
– Ты где был? – сердито спросил Антара.
– Где я только не был! – засмеялся в ответ сумеречник. – Я ходил и смотрел, все ждал, когда нужно будет стоять и смотреть!
Юноша только сплюнул: опять загадками говорит, нет, человеку самийа не понять…
Вдруг из-за спины раздалось слитное глухое рычание.
Сумеречник и человек обернулись одновременно.
Кто-то с кем-то возился. Прямо у лавки тандырника. Там всегда было оживленно: черные спины теток то и дело ныряли в жерло печи, поднимающийся жар искажал фигуры, вот разогнулась женщина и вынула круглую, обвисшую у нее с ладони лепешку. Кувыркались в грязи черные от солнца дети. Садящееся над крышами солнце выжигало глаза, пускало на изнанку века волосинки и плавающие пятна.
Кто ж так рычит?
Антара сморгнул. Не было никаких детей. На щебенке улицы возились те самые салуги – черные, длинные. Как оскаленные червяки. А от них откатывался и отбивался зажатой в руке туфлей человек. Почему никто не видит? Да нужно ж…
– Стоять, – тихим страшным голосом сказал Рами.
Так же тихо добавил:
– Ничего не нужно делать. Просто стой и смотри.
И крепко сжал Антаре запястье.
Из-за низкой глиняной стенки печи показалась приземистая женская фигура – бесформенная и черная. Маска-бирга расчерчивала лицо, торча над носом как клюв птицы. Человек на земле вдруг прекратил свою странную, не укладывающуюся в разум бесшумную возню с собаками. Стоя на четвереньках, поднял голову и уставился на черную тень в спиральном жаре тандыра. И вдруг сломался, сложился, схватился руками за лицо.
А потом захныкал, закхекал, завыл, раздирая на груди одежду:
– Горе мне, я грешен! Грешен! О правоверные, перед вами грешник! Да, да, я убил жену, уморил, уморил голодом в подполе!
Его вопли услышали: люди стали оборачиваться. Тетки над печью разогнулись, позабыв про лепешки. Плетущие корзины бедуины стали откладывать прутья, кто-то приподнялся на своем молитвенном коврике.
– О, я грешен! Я хотел взять молодую жену, а ту больше не хотел! Старую, больную не хотел! Я запер, запер ее, а всем сказал, что Зухра умерла от болезни!
С крыш стали свешиваться любопытные головы, откуда-то ручейком слились разложенные для просушки финики, люди подходили, подползали к карнизам, слушая крики:
– Я хотел ту невольницу, а денег у меня не было! И я запер жену и продал ее драгоценности! Оооо, я грешник!
На него уже показывали пальцем.
– Жена умерла, а я купил ту невольницу на вырученные деньги, чтобы остудить жар между бедер! О, горе мне, правоверные!
Кто-то вдруг, словно очнувшись, крикнул:
– Стражу! Стражу сюда!
А человек рванул вниз ногтями по обнаженной груди:
– Мне нет прощения!
Завизжала женщина: по смуглой коже текла густая кровь.
– Мне нет прощения!!!
И в следующее мгновение человек поднялся и скакнул в пышущий жаром тандыр.
Антара охнул и дернулся было вперед – но почувствовал на запястье железную хватку Рами:
– Стой и смотри.
От дохнувшей красным печки прыснули в стороны люди. Женщины махали рукавами и верещали. В суматохе кто-то задел ногой круглую деревянную крышку тандыра. Она стояла прислоненная к стене – но тут закачалась, заколебалась. И упала на низкую глиняную стенку печи. А потом подрожала в воздухе – и упала плашмя, прикрывая тандыр.
Если заживо пекущийся человек и кричал, то его не было слышно за дикими воплями бестолково мечущихся людей.
– Сс-собаки… – ошалело пробормотал Антара.
Три черных длинных тени с красными глазами неподвижно стояли около пыхающей печки. За ними угадывался темный женский силуэт. Деревянная крышка над ней сотрясалась толчками, но они становились все слабее и слабее.
– Чч-что это?..
– Не что, Антара, – тихо отозвался Рами. – А кто.
– И… к-кто?..
– Манат и ее псы, – мрачно сказал сумеречник. – Справедливость.
Антара сглотнул, судорожно дернувшись, поднял правую руку и поцеловал ладонь со словами древней молитвы:
– Хозяйка Медины, справедливейшая! Славная, сильная, ты видишь все!..
– Это точно, – все так же мрачно отозвался Рами.
И они разом поклонились в сторону темной фигуры в окружении псов, развернулись и пошли проталкиваться сквозь давящуюся толпу.
* * *
Господин Абдул-бари ибн Хусам злобно перебирал четки, выдавливая из пальцев их обсидиановые зернышки – одно зернышко за другим, одно за другим. Пальцы господина ибн Хусама дрожали.
Сидевшие перед ним люди тоже маялись и гляделись неважно. Взмокшие оборванцы в грязных куфиях сопели и даже не решались почесать ногу под туфлей. Ибо начальство трясло от гнева, и четки господина ибн Хусама уже отполировались до блеска.
Скреплявшая обсидиановые бусины веревочка не выдержала и порвалась. Освободившиеся черные зернышки стрельнули в стороны и дробью раскатились по голому земляному полу. Одному из мужчин задело щеку, но он не изменился в лице.
В этой голой комнате на молитвенном коврике сидел лишь господин Абдул-бари ибн Хусам, глава отделения барида, прибывший в аль-Румах из Марибского оазиса.
– Почему вы не проследили их дальше? – тихо поинтересовался он у одного из оборванцев.
