Сторож брату своему - страница 199
Сейчас все слушали Каойльна – когда стемнело, рыжий сорвиголова уперся на том, что сидеть в норе больше не может, и рванул галопом через весь город: «А посмотреть, что делается, авось не пристрелят, а пристрелят, так горло не порвут, и вообще я висельник, меня ни стрела, ни зуб не возьмут».
– Штурмуют крепость. Люди и твари. Ворота держатся, но в них лупасится какая-то гадина, на двуногую ящерицу похожая, с зубищами в руку длиной и шипастым хвостярой. Визжит и об буквы эти ихние шпарится, аж паром исходит, но лупится, как оголтелая.
Тарег не стал переводить полностью: ашшариты привыкли видеть этих существ иначе. Наверняка и карматы, и осажденные наблюдают черную фигуру с огненными глазами и длинной дымной бородой.
– Ифрит, – коротко пояснил он каиду Селиму.
– Среди этих джиннов мало правоверных, – понимающе кивнул Селим. – Злые они, всегда так было.
Ашшариты вокруг согласно хмыкали. Вот джинны из вади у границ Руб-эль-Хали – те другое дело. Рассказывали, что в масджид тамошних оазисов лет сто назад пришлось строить большие залы: мариды целыми семьями принимали веру Али и с тех пор по пятницам приходят к ночному намазу.
Каойльн отхлебнул из протянутого меха с водой и продолжил:
– К Гамама-масджид я не прорвался: окружена, сплошь люди верхами, а само здание горит. И горит… в общем, скверно оно горит, Рами. Жжет ее кто-то изнутри.
Тарег перевел это, уже поднимаясь на ноги. Выглянув в приоткрытые створы, посмотрел на юго-запад. Селим тоже высунул голову. Гамама-масджид всегда легко узнавалась среди куполов и шпилей. У нее было три разных альминара: маленький тоненький с вытянутой остроконечной башенкой и два новодельных, с филигранной резьбой и затейливыми йамурами. Смигивая, Тарег долго таращился на горизонт – привычных очертаний он не видел. Потом услышал, как Селим ахнул:
– Нету… Ни «Танцовщицы», – у одного из новых альминаров и вправду был игривый такой балкон-юбочка, – ни «Вафельки»…
Смигнув еще раз, Тарег понял, что не складывалось для зрения: крышу единственного уцелевшего альминара, «Младшенького» (а на самом-то деле самого старого из построенных), обвивало длинное хвостатое тело. На шпиле башни висел аждахак. Крошечный – на таком-то расстоянии – и черный среди яркого рыжего пламени.
– «Младшенькому», похоже, тоже недолго осталось, – пробормотал он.
Ну что ж, ты дошутился, Полдореа. Правоверный аждахак, говоришь…
Хорошо, что ашшариты не видели когтистую драконскую тварь: демон весь уходил в пламя и ненависть, не имея сил проявиться для обычного зрения.
– Говоришь, к нам жалуют, – Селим, наконец, отвернулся от завораживающего зрелища гибнущей масджид и посмотрел на присосавшегося к меху Каойльна.
Тот лишь прикрыл глаза и покивал, не отрывая губ от костяного навершия – все не мог остановиться и жадно глотал воду.
– С ними два дэва! – радостно сообщил он, со вздохом отдавая мех и отирая губы рукавом.
– Три, – спокойно поправил его Амаргин.
И показал в черное устье улицы слева. Оттуда донеслось неспешное хлюпанье грязи.
Кряжистые сутулые фигуры медленно выбрели на площадь и встали, опустив к коленям когтистые руки. Круглые глазки ртутно блестели, чуть шевелились слипшиеся в сосульки длинные космы на голове. Голая серая кожа тускло светилась в темноте.
Люди видели троих здоровенных амбалов с красными светящимися глазищами, в красной одежде и в красных же чалмах. Вот только зажатые в ручищах дубины и в хен, и в мире живых гляделись одинаково – неприятно. Большие тащили эти дэвы дубины. Такими удобно и дверь проломить, и голову, никакой шлем не поможет.
– Местные, с Асира небось спустились, – пробурчал один из гвардейцев, Масуд.
Он был, наособицу, не степняк, а из здешних бедуинов-таглиб.
– Оголодали по засухе, теперь в долины прут, да проклянет их Всевышний…
– Похоже, к этим карматам примкнула вся здешняя мразь, шелупонь и срань леворукая, – прошипел Амаргин.
И повернулся к Каойльну:
– А… ее… видел?
– Нет, – мотнул рыжими лохмами сумеречник. – Не видел.
– Пришла бы она, – тихо сказал Тарег, – не было бы шелупони. Это как с крупным хищником: когда выходит тигр, шакалы разбегаются.
За спинами дэвов замелькали фигурки помельче и поюрче – люди. Много людей.
– Хозяйку видел? – поинтересовался следом нерегиль.
Каойльн снова отрицательно помотал головой.
– Псин ее?
– Не, не видел.
– Н-ну-ну… – зло пробормотал Тарег.
Проснись, Полдореа. Время умирать.
А вы, наилучшая госпожа, как обойдетесь без вашего города?..
Примеривающийся к копьям у стены Амаргин сказал:
– Стрелок, поинтересуйся у командира, старику с муллой надолго еще работы осталось?
Тарег скрипнул зубами. Ответ он знал и так: работы осталось не надолго. Работы осталось навсегда.
Ибо аз-Захири и почтеннейшему Абд ар-Рафи предстояло совершить подвиг: они должны были создать «четки». Так называли запечатанную охранными знаками лестницу. У порога рисовали трилистник печати Али, на ступенях сигилы Дауда, а за последней ступенью – снова трилистник имен Али. Имена собирали знаки, как нитка четок в руках молящегося собирает бусины.
Лестницы в аш-Шарийа традиционно пользовались дурной славой. Похоже, именно под ними выгибался спиной чужой призрачный мир – и наудачу касался хребтом самых невинных ступенек и проходов. От лестниц можно было ждать всякого, в особенности ночью. По ним в незримом мире могли промаршировать джинны. Или обитатели зазеркалья и Дороги Снов. Поэтому зеркала в аш-Шарийа предпочитали прикрывать на ночь тканью. Ну или не смотреться в них после сумерек. Лезть оттуда не лезли, но погримасничать, рожи построить, напугать, в особенности ребенка, могли запросто. Так что, проходя ночью по лестнице, ашшариты предпочитали вежливо извиняться. А случись, кто топнет на ступеньке или чего уронит, так читали Фатиху и сыпали солью. Ну – лестница, одно слово. Зато уж собранная в «четки», укрощенная лестница становилась неодолимой преградой для всякой злой твари и уродливого порождения. Именно такую преграду предстояло возвести аз-Захири и старику-мулле.
