Сторож брату своему - страница 201
Очень хороший вопрос.
Орали из-за кучи, как из-за рудничного отвала.
– Ну есть! – морщась от боли в сломанной щитовой руке, отозвался Селим.
– Получше ваших есть правоверные, о враг Всевышнего… – пробормотал сидевший рядом с ним Джамаль и высунул от старания язык – он закидывал каиду на плечо петлю перевязи.
Крепко взятая в длинные щепы и повязки рука Селима наконец-то повисла на груди.
– Ф-фух… – выдохнули оба.
– Просим перемирия, дабы достойно забрать тела павших!..
– Перемирия тебе, срань карматская… – забурчал сидевший у стены Абу аль-Хайр и тут же скорчился в гримасе: в голове, видать, снова стрельнуло болью.
Ему еще в первую атаку дэвов перепало башкой об стену – того, кого убило дубиной, выбило из ряда, ибн Сакиб улетел следом, хорошо, голова и шлем ему достались крепкие.
– Согласны, – устало отозвался Селим.
И тоже откинулся спиной к стене.
Они потеряли четырнадцать человек. И двоих сумеречников.
Аллиль лежал на лестнице через два тела от Лейте. С распоротой «невозвратным» копьем грудью. Наконечник у такого копья длинный, как шило, а под ним – два шипа, чтоб выдирать, так с мясом.
Амина сидела у тела мужа и бессмысленно таращилась в пустоту. И медленно, в сотый, сто первый, сто второй раз перебирала шнуры верблюжьей шерсти с того самого копья.
Из-за кучи хмыкнули:
– А вы б сдавались. Взяли мы крепость вашу, взяли.
– Врете, – зло выдохнул Абу аль-Хайр.
– Не врет, – тихо-тихо сказали Тарег с Сенахом.
– Шихна ваш визжал, как свинья, когда мы подвешивали его на столб, – засмеялся невидимый кармат. – А нечего было упираться. Мы предлагали сдаться, так он не сдался. Пришлось примерно всех наказать. Ножиками… – голос сорвался в тихое хихиканье.
Тарег с Сенахом молчали. Ибн Сакиб посмотрел на них – и не стал ни о чем спрашивать.
– А баб, сладких самых, мы оставили, – продолжил, отхихикавшись, голос из-за кучи. – У нас тут в масджиде вашей такое веселье идет – ух…
Это объясняло крики и мелькание огней у портала здания. Как только захлебнулась последняя атака и вокруг подзатихло, топот, крики, женские подвывания и пронзительные вопли быстро полезли в уши.
Так что «веселье» они слушали уже довольно давно. Хотя – что значит «давно»? Какая длинная, однако, ночь…
– Можем вам уступить парочку, у нас их много, – снова захихикало из-за кучи. – А вы муллу-то не позовете? А то нехорошо, без наставления-то и без правильного напутствия… А?..
– Эй! – заорали через площадь от черной, подсвеченной изнутри факелами, оскверненной масджид. – Иди, Шейбуб, твоя очередь!!!..
– Ты бы шел, о незаконнорожденный, – бормотнул про себя Селим, сжимая пальцы на рукояти джамбии. – Ты бы шел…
Из-за торчащей руками кучи трупов никто, тем не менее, не вышел.
Голос затих, и мертвые тела сноровисто, быстро растащили.
* * *
Ночь, непонятно, близко ли утро
Площадь мертво молчала. Крики в масджид стихли – давно?
Небесную высоту заволокло тучами, ни одной звезде не проклюнуться.
Огней карматы не жгли.
Тихо.
– Что-то странное. Ушли, что ли?.. – осторожным шепотом поинтересовался кто-то.
– Стоят. Россыпью. В переулках, – тихо отозвался Амаргин.
Ему отпустило грудь, и теперь лаонец, морщась и потирая ушибленное место, стоял и держался за длинную щепку. Щепка торчала из оковки выбитых ворот: оковка осталась, дерево разлетелось в стружку.
– А чего ждут? – не очень любопытно спросил кто-то другой.
Вдалеке все так же гудел пожар, время от времени вспыхивали, как искры, крики.
Черная площадь молчала.
Время вязко текло сквозь пальцы. Отчаянно хотелось спать.
* * *
Ночь
Над работающим аз-Захири заботливо держали лампу – юноша, почему-то в джуббе на голое тело.
– Шейх, ты скоро?..
* * *
Ночь
Все так же черно. От напряженного всматривания в темноту слезились глаза, все двоилось и расплывалось прозрачными разводами.
От увиденного в хен хотелось блевать. Аль-Лат затейливо метила своих служителей. Кто без руки, кто без ноги, кто без головы – было бы смешно, человек вроде ходит, а вместо головы шевелится пук червей. Но как-то не смеялось. Главное разнообразие творилось во внутренностях: там жили зародыши таких уродцев, подчас цветных, что глаза сразу слезились и жмурились от пересиливающего отвращения.
– Кто-то идет, – тихо, словно боясь спугнуть, проговорил Абу аль-Хайр.
От вылущенной масджид шли – трое.
Как-то одинаково шли.
Пришлось моргнуть и посмотреть вторым зрением.
О, боги, что это?
– Трёшечка, – сжимая руку на рукояти, тихо сказал Амаргин.
И тут же заорал:
– Все сюда! Быстро! Это трёшка!..
Взвившийся, как кобра, Сенах рявкнул:
– Всем людям – вниз! Вниз, я сказал! Стрелок, скажи им!
Оглядываясь на шагающую троицу, они заорали, пихая ашшаритов, как баранов:
– Вниз! Идите вниз!
Люди видели троих человек. Идущих странно в ногу.
– Селим, Абу аль-Хайр, вы не справитесь! Это наш бой, уходите, уходите!..
– Но…
Люди видели троих человек.
– Я сказал – ВНИЗ!!!.. ЗА ПЕЧАТИ!
Когда трёшка вышла на заботливо расчищенное для нее место перед воротами, все подняли щиты на уровень глаз.
Аждахак, пожирая душу, забирает облик. Большой, трехголовый аждахак высасывает жизненные силы вместе с мозгом жертвы – через глазницы. Или разгрызает голову и выедает из нее серо-розовую кашицу, как из треснувшего яйца, – у аждахака длинный сильный язык. Жертва должна быть живой: пустая кровь, даже парная, демона не интересует. Ему нужны желания, воспоминания, страхи – в особенности страхи. И боль. Боль агонии, судороги извивающегося и орущего от невыносимой муки разумного существа – это изысканное блюдо, его свадебный, можно сказать, плов. Трехголовый, а по-простому трёшка, оставляет после себя лежащие в луже мочи и раздавленных экскрементов изломанные трупы, на лица которых нельзя смотреть никому.
