Сторож брату своему - страница 67
– А может, такие дожди сулят конец мира? – Глаза Мараджил раскрылись маленькими колодцами мрака. – Что скажешь, Фазлуи?
– Госпожа снова изволит шутить, – нахмурился прорицатель. – Гороскоп твоего сына, о мать жемчужины океана вечности, сулит ему лишь радости…
– Не обманывай меня, старый хрыч, – мать аль-Мамуна прищурилась, как разъяренная кошка. – Я не зря тряслась в кеджаве по размытым дорогам, по которым шастают карматы!..
Сабеец съежился и застрелял маленькими, утопающими в морщинах глазками. Сухие ручки в старческих коричневых пятнах зашуршали листами:
– Госпожа изволит видеть сама: рождение ее сиятельного сына, этого пловца в океане божественности, состоялось, когда высота Проциона составляла 88 градусов, по прошествии восьми часов двадцати минут с начала ночи…
– Фазлуи, мне это известно!
– …несомненно, о отражающее истину зеркало! И я не зря посоветовал тебе, о великолепие святости и любви, задержать роды и попросил привести к тебе уродливую повивальную бабку, дабы вид ее задержал схватки и твой сын, этот главный проводник каравана по тропе истины, родился в наиболее благоприятный момент…
– Фазлуи!
– Да, моя госпожа? – Старик перестал бормотать и подскочил, словно очнувшись.
– Тебе известно содержание фирмана халифа, который вот-вот должны доставить в Харран?
С морщинистого личика разом сбежала угодливая улыбка. Сабеец надулся и зло скривился:
– Да проклянут боги этого выродка…
– Которого? Великого вазира? Или аль-Амина, подмахнувшего этот указ?
Наблюдая кислую гримасу на лице астролога, Мараджил злорадно раскрыла глаза:
– Ну что молчишь, Фазлуи? Хочешь в ров под стенами цитадели?
Астролог сейчас походил на загнанную в угол крысу: маленькие глазки отражали красноватый свет лампы и злобно блестели. Мараджил наслаждалась зрелищем и играла огромным сапфиром, свисавшим с золотой нити, перевивавшей косу.
Уступая настояниям законоведов – конечно, подкупленных главным вазиром, – халиф подписал указ, в котором отказывал сабейцам-звездопоклонникам в привилегии считаться зиммиями-покровительствуемыми. Им давался срок в три дня, чтобы обратиться в веру Али или умереть: эмир верующих, гласил указ, не может оказывать милости язычникам, поклоняющимся темным силам. Имущество казненных должно было отойти казне – вернее, увеличить состояние всесильного вазира. В последнее время размежевать личные средства Фадла ибн Раби и казенные становилось все труднее.
Взяв, наконец, себя в руки, сабеец снова расплылся в улыбке слаще патоки:
– О всесильная! О занавес благочестия и волна вечного океана! Наш город умоляет тебя о заступничестве!
Прежде чем пасть ниц у расшитого подола Мараджил, старый маг пустил слезу.
Поглядев на лысоватый седенький затылок, мать аль-Мамуна милостиво протянула:
– Поднимись, о Фазлуи.
Хлюпая носом, сабеец принялся лобызать грязный лоскутный коврик у себя под носом.
– Ну хорошо, хорошо, я вижу, ты раскаялся в своем упрямстве, старый козел. Я, так и быть, прощу тебя. Хотя, признаюсь, мне нелегко это сделать: я потратила на это путешествие две недели! Две недели – слышишь, ты, старый хрыч? – две недели я тряслась по топким лужам на вонючем верблюде, пережидая карматские засады в вонючих вилаятах, чтобы посмотреть в твои глаза… Что молчишь? Подними свою хитрую морду, ты, погань!..
По-змеиному изворачивая головенку, старый прорицатель покосился на свирепо оскалившуюся Мараджил.
– Ну?.. – мрачно выдохнула она.
Сабеец поднял голову и распрямил спину. Неожиданно спокойно встретил ее взгляд. И презрительно усмехнулся:
– Ты веришь этому перебежчику и отступнику по-прежнему. Да, моя госпожа?
Мараджил не смутилась:
– Тебе не хуже моего, Фазлуи, известно, что Джаннат-ашияни принял веру ашшаритов только для того, что выучиться в столичном доме мудрости. Они не преподают науку байинат-и-куруф, науку свидетельства букв, язычникам.
– Да-да-да… – прошипел астролог. – Когда этот ханетта исповедовал веру своей страны, он дал твоему сыну имя афтаб, солнце. А заделавшись ашшаритом, заявил, что численное значение его букв соответствует имени Акбар – прекрасному имени, прямо-таки божественному, согласно ашшаритским измышлениям…
– Я не желаю вникать в ваши дрязги, – отрезала Мараджил. – Джаннат-ашияни сообщил мне нечто тревожное – и я склонна верить его предсказанию. К тому же он царевич – хоть и изгнанный, но все же. А мы, люди царских кровей, чувствуем беду загодя. Скажи мне правду, о Фазлуи, и я заступлюсь за вас перед халифом.
Сабеец нахмурился и вздохнул. На улице по-прежнему неутомимо стучал и булькал дождь. Наконец, старый маг разлепил тонкие губы:
– В таком случае, моя госпожа, я не скажу тебе ничего нового.
И бестрепетно встретил взгляд широко открытых, разом наполнившихся темной тревогой глаз Мараджил.
– Ты права, о женщина. Таких дождей в эту пору быть не должно.
Мать аль-Мамуна медленно кивнула. Старец тихо, безжалостно продолжил:
– Равно как не должен был умереть эмир Шираза, которому я предсказал долгую и славную жизнь. А он умер – и как умер, о женщина! Подавившись рыбной костью… Клянусь полумесяцем бога Сина, этой кости не было в его гороскопе…
– Кштут пересох, – тихо продолжила Мараджил. – Такого никто не припомнит…
– Потому что такого еще не случалось, – отрезал астролог. – Равно как не приходило к нам бедствие, подобное карматам.
– Джаннат-ашияни говорит, что за ними видна… – тут Мараджил заколебалась, подыскивая слово, – …видна… тень.
