Сторож брату своему - страница 81
Дрянь какая, даже не поймешь, где дело начинается…
«…после изложения этого слова и изложения этой мысли достоин восхваления тот предводитель, который, рассыпав из меда уст на камень неблагородных сверкающие звезды башни счастья и даже жемчуг шкатулки мученической кончины, создал жемчужину короны вершины благородства и, разостлав месяц мирозавоевательного знамени, выбросил упорных в пучину колодца…»
А вот и дело, да. Колодец. Пучина колодца.
За неподвижно обвисшим шелком ворочалось что-то бесформенное. И умильно пришепетывало:
– О яснейшая!.. Кто я такой, что надеялся: тебя, волну океана вечности и божественной мудрости, возможно оставить в неизвестности и черноте…
– Замолчи, – сказала Зубейда.
За занавесом стихло все. Даже дыхание.
Над высокой деревянной курильницей поднимался удушливый аромат. Алоэ… А ведь раньше он ей нравился.
За занавесом все так же тихо обмирали от ужаса. Ситт-Зубейда обмахнулась веером и сказала:
– «Выбросил упорных в пучину колодца», пишешь ты о нерегиле. И предсказываешь эмиру верующих успех во всех начинаниях. Да, о Абу-ль-Фазл?..
– О яснейшая, я не смел ослушаться приказаний повелителя правоверных…
– А лгать ему ты посмел?!
– О яснейшая…
– Молчать, о язычник! По-твоему, звезды против освобождения нерегиля?! И моему сыну ничего не угрожает?! Мерзавец! Лизоблюд! Да как ты смеешь морочить нам голову!
– О сиятельная…
– Молчать!
– Во имя…
– Молчать!
Абу-ль-Фазл замолчал.
И она, с трудом переводя дух после гневной вспышки, сказала:
– Составишь новый гороскоп, ты, порождение гиены. Для меня. Я желаю знать правду. Слышишь, ты, о незаконнорожденный? Правду! Ты слышал о письмах Джаннат-ашияни?
– О яснейшая, неужели светоч премудрости поверит измышлениям язычника-ханетты?
– Джаннат-ашияни уже восемь лет как верующий ашшарит, – скривилась Зубейда. – И он предсказал разорение святых городов: Ибрахим ибн Махди обязан ему жизнью, ведь именно по его совету принц отложил хадж в прошлом году. Теперь этот ханетта пишет, что аш-Шарийа ждут страшные испытания…
– О светлейшая…
– Молчать! Я не желаю больше слышать ни единого оправдания – и ни единого слова лести. Иди, о Абу-ль-Фазл. Иди к себе и займись составлением нового гороскопа. И пусть Всевышний сжалится над тобой: потому что, если ты снова принесешь мне лживые измышления, я велю содрать с тебя кожу, надуть ее горячим воздухом и в таком виде отправить на встречу с созвездиями. Иди.
Астролог не успел сказать ни слова в ответ. Со двора раздался торопливый топот. В нетерпеливо раздвинутую щелку занавеса Зубейда увидела, как по ступеням взбирается, кряхтя и сопя, старый Кафур – ее доверенный евнух сжимал в правой руке перетянутое красным шелком послание.
– Убирайся!.. – нетерпеливо махнула она Абу-ль-Фазлу.
Тот мгновенно смылся, как нашкодившая кошка.
Откидывая занавеску напрочь, Ситт-Зубейда приподнялась на подушках:
– Ну, Кафур?.. Какие новости из Баб-аз-Захаба?..
– О госпожа, – выдохнул зиндж, плюхаясь на подушки и отирая лоб под огромной, в локоть высотой парадной чалмой, – Всевышний милостив к нам…
– Ну?..
– Эмир верующих милостиво изволил сказать, что Всевышний заповедал сыновьям почитать родителей своих, и тот, кто не выполняет сыновнего долга, ответит перед Творцом в будущей жизни и в этой, потеряв…
– Кафу-уур…
– Ему понравилась рабыня, которую мы послали в подарок. Он вошел к ней прошлой ночью и разрушил ее девственность. Эмир верующих согласился нанести тебе визит, о госпожа. Через пару часов кортеж будет перед воротами Каср-аль-Хульда. Вот письмо, в котором халиф осведомляется о твоем здравии и почтительнейше умоляет не беспокоиться и не утруждать себя хлопотами…
– О Всевышний, Ты услышал мои мольбы, – тихо сказала Зубейда и провела ладонями по лицу.
Ну что ж, возможно, это будет их последним разговором. Но она будет знать, что сделала все возможное, чтобы отвести от Мухаммада беду.
* * *
Потягивая некрепкий чай, Зубейда сидела в саду и ждала.
Аль-Амина провели в хаммам – и эмир верующих надолго задержался там, переходя из холодной комнаты в теплую, а потом и в горячую. В предбанном покое Зубейда велела поставить курильницу и приказала привести туда Зукурию, свою лучшую певицу. Той велели отобрать самых красивых рабынь и явиться вместе с ними.
Подавальщицы сказали, что Зукурия не оплошала и привела известную в столице красавицу: ясноликая Зухра заставила не одного повесу пустить состояние на ветер. Один юноша промотал наследство в пятьдесят тысяч дирхемов менее чем за неделю, развлекаясь в доме Зукурии. Сейчас же, когда деньги перевелись, он стоял под воротами босой, в джуббе на голое тело и умолял Зухру выглянуть. Рассказывали, что слуги певицы уже дважды обливали его из горшка мясным соусом и кидали костями, но безумный влюбленный никак не желал расставаться с надеждой.
Еще подавальщицы сказали, что все идет как нельзя лучше: семь девушек во влажных, пропитанных фиалковым маслом льняных одеждах по очереди усаживались на особое деревянное сиденье над курильницей – тонкая ткань высыхала, испуская аромат. Тогда девушка сбрасывала одежду и опускалась на колени – или ложилась на ковры – чтобы доставить халифу удовольствие.
Кафур, улыбаясь, сказал, что сейчас аль-Амин занимается уже четвертой по счету. Впрочем, уже испробованные и еще не тронутые невольницы не отставали от подруги: пока та, стоя на коленях, играла на флейте, остальные ласкались на глазах у эмира верующих, разжигая его страсть, подставляли под его ладони груди и то прекрасное, что подобно кошелю, обернутому тканью, вскрикивали на ямамский манер и льнули губами к его губам.
