Сторож брату своему - страница 82
В саду зажигали свечи – простого белого воска. Масло в лампах Зубейда тоже запретила смешивать с ароматами: сегодня под вечер стало совсем худо. Резь перекрутила живот под ребрами, закарабкалась к горлу тошнота, и ей пришлось отказаться от любимой харисы – даже прекрасную кашу из измельченной пшеницы не принял ее желудок. Поэтому сейчас Зубейда прихлебывала бледный-бледный чай. И время от времени принималась грызть большой сахарный осколок. Ибн Бухтишу, против обыкновения, сегодня не посоветовал ей воздерживаться от сладкого.
Длинный ряд кипарисов, черных против густеющего ночного неба, замыкал перспективу сада. Высокая стена, расчерченная вытянутыми тенями деревьев, смутно белела. Далеко над стриженой самшитовой изгородью проплыла в тихом воздухе свеча. Большая ива полоскала длинные ветви в прудике: старший садовник сколько раз пенял ей – мол, от дерева одни хлопоты да мусор, из воды приходится выгребать листья, да и пруд цветет из-за гниющей в нем зелени. Но Зубейда наотрез отказывалась рубить старую иву: Харун часто любил сидеть под ней. Слушал музыку, едва пригубляя чашку с вином. В последний год халиф редко собирался с силами заговорить с женой: приходя в харим, он просто садился, смотрел на нее, на сад – и улыбался. Она так и не узнала, сказали ли они друг другу все, как бывает между пожилыми супругами, или болезнь отобрала у нее мужа прежде времени, – но была благодарна за тихие вечера под длинными, как косы, ветвями с серо-зелеными листьями.
Сейчас под ивой стелили ковер для лютнисток.
Раньше на этом ковре сидела Ариб. Но Ариб умерла месяц назад. Да будет доволен тобой Всевышний, о певунья, теперь ты перебираешь струны лауда в раю…
– Он идет, моя госпожа, – мурлыкнул старый зиндж.
Ох ты ж… Зубейда вздрогнула от неожиданности. Как, однако, она замечталась – даже не увидела, как Кафур подошел. Евнух сменил парадную чалму на простую шапочку и промакивал платком складки жира на шее. Легкий халат уже вымок по спине и под мышками – евнуха тоже беспокоил предстоящий разговор.
По траве, хихикая и звеня браслетами, семенили невольницы. Зукурия шла первой, с открытым лицом и без хиджаба. Покачивая широкими бедрами, она то и дело оборачивалась к отстававшему от остальных халифу – аль-Амин прихватывал то одну девушку, то другую, привлекал к себе и принимался долго, глубоко целовать, придерживая за звенящие серьгами уши.
В темной впадине пупка Зукурии блестело украшение – певица сверкала голым животом и плечами, даже безрукавку сбросила. Длинная золотая бахрома под лифом колыхалась в такт дыханию, звякали золотые кругляши на широком поясе шальвар, стукались с металлическим звоном ножные браслеты. Которая из них Зухра, интересно знать?
– Покажи мне эту… как ее… – брезгливо пощелкала Зубейда пальцами. – Ну же, как звать эту дочь блуда?
– Зухру?.. – склонился поближе евнух.
От него почти не пахло потом – видно, поддел под халат хлопковую стеганку.
Кафур показал на ту, что стояла, подбоченясь и изогнув под ладонью тонкую талию.
Тощая какая. И смуглая, почти как нубийка. Впрочем, при таком освещении они все казались темнокожими. Волосы убраны наверх, как сейчас носили девушки в домах наслаждений, и перевиты длинными золотыми лентами. Шея с такой прической действительно казалась стройнее и длиннее, голова под тяжестью поднятых к затылку кос откидывалась назад, грудь выпячивалась, а живот соблазнительно втягивался. Живот у этой Зухры, вздохнула про себя Зубейда, и впрямь был идеально плоским. Впрочем, в шестнадцать лет все мы были стройны и гибки, как ветка ивы…
Оторвавшись от губ прижимавшейся к нему всем телом девчонки – а вот эта точно коричневая, как жареная рыба из Ханатты, небось все они бесстыжи в любви с самой ранней юности, содержатели домов наслаждений их охотно покупают, – аль-Амин легонько оттолкнул рабыню… и увидел мать.
И тут же выпрямился и нахмурился, словно не провел перед этим несколько часов под массирующими нежными руками невольниц.
Раздвинув хихикающую стайку, халиф вскинул голову и пошел прямиком к ковру, на котором сидела Ситт-Зубейда.
Она со странным чувством смотрела на молодого человека в простой хашимитской куфии и одноцветном халате. Ей всегда хотелось, чтобы Мухаммад возмужал. Остепенился. Женился и завел ребенка. Принялся за государственные дела. Так почему же?..
– Мир вам от Всевышнего, матушка.
Он уже садился напротив, на заранее приготовленную квадратную подушку.
– Мать халифа приветствует халифа, – тихо проговорила Зубейда, отдавая полный церемониальный поклон.
Подняв голову, она встретила недоуменный, полный растерянности взгляд:
– Да что с вами, матушка? Я опять чем-то перед вами провинился?..
– Ты совсем забыл меня, Мухаммад, – ласково попеняла она, разгибая спину и усаживаясь поудобнее.
Невольница подала ей в одну руку веер, в другую стаканчик с чаем.
Скромно одетая рабыня наполняла пахнущим мятой отваром стаканчик аль-Амина.
– Подать вина? – улыбнулась она сыну.
Но тот сидел, отвернувшись к саду. Замотанные в тяжелые ткани фигурки лютнисток чернелись под раскинувшей плети ветвей старой ивой. Тренькали настраиваемые струны.
– О чем вы хотели просить меня, матушка? – повернулся, наконец, Мухаммад.
Она честно ответила:
– Не делай этого, прошу тебя. Назначь малыша наследником аль-Мамуна, не своим. Не нарушай клятвы, не нарушай завещания отца. Всеми именами Всевышнего заклинаю тебя – не делай этого.
– А Юмагас тоже не надо отпускать повидаться с родителями, да?
