Орел и Дракон - страница 43
– А что же ты не сражался, когда мы пришли? – поддел его Рери. – Ты, по-моему, очень верный сын вашего бога.
– Не Бога, ибо Сын Божий – Иисус Христос, от Отца рожденный, несотворенный, единосущный Отцу. Я лишь недостойный сын церкви. И я сражался бы, если бы Господь вложил в руки мои сильное оружие. Но вокруг меня больше не было людей, способных сражаться, и в распоряжении моем было лишь Божье слово…
– Да, это не сильно помогает, – хмыкнул Оттар. – Ты еще хоть по-нашему говоришь, я тебя понимаю… хоть и не всегда. А те, другие, как начнут! Номини, домини… теус, деус…
– К сожалению, в нашей обители нет чудотворных мощей или иных реликвий, способных противостоять врагам, – вздохнул бенедиктинец. – Но иной раз и само слово Божие способно побеждать острые мечи. Ирландские братья рассказывали, что еще сам святой Колумбан триста лет назад изготовил Псалтирь, коя носит название «Катах», что по-ирландски означает «воин». Сам святой Колумбан переписал ее, работая по ночам и пользуясь чудесным светом, который исходил от его благочестивых рук. Если же нести эту Псалтирь перед войском, идущим в битву, то оно одержит победу, какой бы сильный враг ни противостоял ему. И в течение столетий она служила мечом и щитом христианским воинам.
– Это вроде «Ворона», что был у Рагнара Кожаные Штаны, – заметил Оттар.
– А где этот «воин»? – спросил Рери.
– В Ирландии.
– Жаль. Хорошо бы раздобыть такую.
– В недостойных руках язычников священная книга не станет творить чудеса, – Хериберт покачал головой. – Но если ты, Хрёрек, познаешь саму веру в Христа, если примешь в сердце Его образ, то, возможно, Он подарит и тебе чудо – даст удачу, силу, процветание…
– Удачу! – повторил Рери, вспомнив о Золотом Драконе. – Где-то здесь, во Франкии, ползает моя удача. И когда я ее найду, никаких ирландских «воинов» мне будет не надо!
Однако, рассчитывать на внезапность своего нападения викингам не приходилось. Если считать с появления в Сен-Валери войска норвежцев, прошло уже дней пять или шесть, и за это время беженцы успели оповестить о новом набеге почти все графство. Разумеется, граф Амьенский тоже знал, что гнев Божий, в последние несколько десятилетий все чаще принимающий облик свирепых норманнов на многочисленных кораблях, снова обрушился на доверенный его попечению край. Люди графа следили за действиями и перемещениями норманнов, со всей возможной быстротой пересылая вести с помощью конных гонцов. В Амьене было известно и о том, что вслед за первым норманнским войском в ближайшие же дни подошло второе, и эта весть повергла жителей графства в отчаяние. Но уже следующий день их порадовал новостью, что два войска столкнулись между собой. Амьенцы горячо молили Бога и служили мессы, надеясь, что норманны перебьют друг друга – для франков давно уже не было новостью то, что северные пришельцы чаще враждуют между собой, чем выступают заодно. Но увы – остатки разгромленного войска влились в ряды победителей, и уже через пару дней норманны снова двинулись вперед.
Гербальд, граф Амьенский, был назначен королем Карлом на свою должность шесть лет назад, но до сих пор ему не приходилось всерьез сталкиваться с норманнами. За эти годы различные их отряды несколько раз грабили побережье, но вглубь по Сомме не продвигались – возможно, их отпугивали сложности прилива в бухте, откуда вода отступает на девять с лишним миль. А они ведь не любят удаляться от воды, способной поднять их корабли. Но вот час испытания настал.
– Именно сейчас, когда у короля столько внутренних врагов, когда норманны разоряют земли по Луаре и уже третий год живут на Осселе, будто у себя дома! – Граф расхаживал по передней половине своей городской резиденции.
При первых слухах о появлении норманнов он предпочел перебраться сюда из господского двора, стоявшего в миле от города, чтобы не оказаться отрезанным от ополчения.
Это был уже зрелый, но еще крепкий человек, лет тридцати пяти, невысокого роста, светловолосый, с резкими чертами лица, которым рыжевато-золотистые усы придавали еще более решительный вид. Происходил он из знатной франкской семьи, которая явилась в этот край еще лет четыреста назад и обосновалась на отвоеванной у хозяев вилле, принадлежавшей прежде родовитой галло-римской семье. Граф Гербальд имел достаточно боевого опыта, чтобы понимать, как мало у него надежды отбиться от войска норманнов в тысячу и более человек, но и бездействовать было почти подобно гибели.
– Нужно послать еще одного гонца к королю, – заметил амьенский епископ Лиутгард. – Наши силы слишком ничтожны, и жизнь добрых амьенских христиан, а также служителей церкви, подвергается слишком большой опасности.
– Я могу послать еще одного гонца, если вам так угодно, ваше преосвященство, но от этого не будет никакой пользы. Когда еще большее воинство стоит почти под самым Парижем, король едва ли сможет защищать нас.
– Но если госпожа графиня обратится к нему с просьбой…
– Я сделала бы все, что моих силах, для спасения моих детей и всех подданных, но боюсь, что супруг мой прав и от обращений к королю сейчас не будет никакого толка. – Графиня Гизела сжала руки на коленях. – Напротив. Еще когда только шли переговоры о моем браке с графом Гербальдом, Его Величество заметил, что, отдавая ему руку своей сестры, он надеется, что найдет в графе Амьенском надежного защитника хотя бы части нашей многострадальной державы. Король скорее ждет помощи от нас.
Она приходилась родной сестрой королю Карлу, за графа Гербальда вышла вторым браком, переехав из далекого итальянского Фриуля почти на самый северо-восток Франкии. Двое ее детей были уже совсем взрослыми людьми, однако, всякий видевший эту красивую женщину не мог бы не признать, что супруг ее достоин всяческой зависти.
