Орел и Дракон - страница 98
Выполняя договор с графом Гербальдом, который действовал от имени своего пасынка, графа Адаларда, владетеля Вермандуа, сыновья Хальвдана не взяли пленных из Сен-Кантена и окрестностей – да и девать их было некуда. Людей берут, когда не находят другой добычи, а в виде серебра и золота приобретенные богатства перевозить гораздо легче. Живой товар и места занимает много, и кормить его надо, и хлопот не оберешься. Таким образом получилось, что единственной пленницей оказалась графиня Теодрада. Ее везли вместе с добычей сначала в повозке, потом на корабле самого Харальда. С молодой женщиной обращались учтиво и даже почтительно, к ней приставили двух служанок, в изобилии обеспечивали едой и всем нужным. Стремясь показать ей свою щедрость и великодушие, Харальд приказал разложить перед знатной пленницей целые груды роскошных одежд, захваченных в Сен-Кантене, и предложил выбрать все, что только понравится. Теодрада не знала, плакать ей или смеяться: молодой варвар и не знал, что среди этих роскошных одежд чуть ли не треть составляют праздничные облачения священников, ей, женщине, мирянке, уж никак не подходящие. Скорее следовало плакать – ибо некоторые из этих одеяний были испачканы кровью. Пастыри Сен-Кантена до последнего мгновения молили Господа отвести беду от города и погибли, как воины веры, в бою с язычниками. Так что порадовать Харальда она не могла: мирская роскошь в ее нынешнем настроении внушала Теодраде только отвращение. Она по-прежнему носила ту зеленую широкую столу, которую купил ей Хильдемар. После всех дорожных превратностей видавшая виды одежда стало выглядеть еще хуже, чем поначалу, но Теодраде это было безразлично. О своей внешности она совершенно не заботилась и усилия служанок придать ей надлежащий вид воспринимала со покорным равнодушием.
Пытаясь поразить пленницу своей щедростью, Харальд однажды выложил перед ней широкий, в три пальца толщиной, головной обруч из золота, с узором из напаянной проволоки, со вставками из белого стекла, голубыми бериллами, красными гранатами и черной эмали. Обруч ничем не уступал тому, который носила графиня Гизела, и происходил из добычи, взятой в каком-то из сен-кантенских монастырей.
– Вот это я преподнесу тебе в качестве свадебного дара, – объявил он. – Ни одна женщина из рода королей не посмеет сказать, что эта вещь ее недостойна.
А Теодрада, глянув на графскую корону, вдруг рассмеялась. Харальд не понял, что она хотела выразить этим смехом, радость или презрение. Он не знал, что эта корона и так принадлежала Теодраде! Отец, Эберхард Фриульский, заказал ее для дочери, когда она выходила замуж за графа Санлисского. В числе прочего имущества Теодрада привезла ее сначала в Амьен, а потом передала в дар монастырю Святой Троицы, где она и стала, вместе с прочими сокровищами, добычей норманнов.
Утешали ее только беседы с отцом Херибертом. Он тоже ехал со всеми, и хотя еще не был совсем здоров, значительно поправился, что целиком приписывал силе святых мощей.
– Возможно, Господь назначил тебе, дочь моя, стать выкупом за сохранение реликвии, – как-то сказал он в ответ на ее жалобы. – Этот твой подвиг, и радуйся, что Господь дал тебе возможность показать твою преданность Ему.
Некоторые надежды Теодраде еще внушала будущая встреча с матерью. Хериберт рассказал ей, что с графиней Гизелой молодых норманнских королей, особенно младшего, связывают вполне мирные отношения и даже договор о взаимной помощи. Возможно, влияния матери хватит на то, чтобы ей позволили вернуться в монастырь. Теодрада утешала себя этими надеждами, но сознавала их призрачность. Спасти ее могло только чудо. И она, и оба графства на Сомме целиком находились в руках норманнов, войско которых опять возросло по численности: в него влились остатки людей Ингви. Это произошло почти стихийно, само собой, во время битвы за Сен-Кантен, где все северяне сражались против всех франков. А старший из братьев-королей и не скрывал, что намерен взять ее в жены. Ее желание стать монахиней он и не думал принимать в расчет, даже едва ли понимая, что это такое. Разговор шел только о том, станет ли она его законной супругой и матерью наследников или останется пленницей, наложницей, не имеющей права на уважение. Такая цена казалась Теодраде чрезмерной даже ради спасения реликвии, и ей с трудом удавалось думать о будущем с подобающей кротостью и смирением. А решить ее участь должны были переговоры с графиней – сумеет ли та дать за дочерью подобающее приданое и обеспечить завоевателям хоть какой-то договор с братом, королем Карлом, который позволил бы им считаться родственниками христианского короля.
– Ни моя мать, ни король никогда не согласятся на то, чтобы моим законным мужем стал язычник, – сказала Теодрада, когда разговаривала об этом с Херибертом и Тибо.
– Но вспомни, ведь королева Хродехильда, будучи христианкой, сочеталась браком с королем Хлодвигом, тогда язычником, и сумела своим примером привести его к истинной вере, – напомнил ей монах. – Не думала ли ты, что Господь хочет твоими руками помочь обратить свирепых норманнов в добрых христиан?
Теодрада пожала плечами. Все-таки она принадлежала к роду Каролингов и, как это у них было принято, с пренебрежением относилась к представителям предыдущей династии, потомкам короля Меровея. Но даже так язычники-норманны не шли ни в какое сравнение с древними королями франков. Стоит ли их обращение таких жертв?
– Каждый из нас должен с радостью отдать свою жизнь за то, чтобы хоть одну душу спасти от вечного мучения, – проговорил Хериберт, словно прочитав ее мысли. – А здесь речь идет не об одной, не о двух душах, а о целых народах! Подумай, дочь моя, – возможно, ты станешь матерью христианской веры для целых племен, подвластных этим двум братьям. Такой подвиг достоин даже святых.
