Страницы Миллбурнского клуба, 5 - страница 66

– Ну! Ну! – сказал Писатель, оттаскивая егоот окна, – нужен поступок, а не подвиг.

Часто бывали гости. Бледная, никому толкомне знакомая женщина, которая появлялась неизвестно откуда и уходила неизвестнокуда, по своему обыкновению стояла в дверях, скрестив на груди руки, с осуждающимвыражением лица. По виду ее можно было принять за одну из девушек с приклееннойчелюстью, но стоило начаться игре – куда девалась ее осуждающая мина! Кровьприливала к прозрачному лицу, волосы выбивались из хвоста, как у ведьмы (втакие минуты, и только в такие минуты, Додику хотелось ее трахнуть),попеременно забегала за спину каждому из играющих: кто может – делает, кто неумеет – лечит.

– Больше мы никогда не встречались, –рассказывала Вера, делая плавательные движения руками, – хотя прожили вместееще многие месяцы, может быть годы. Я сидела у себя, слышала: хлопнула дверь,шарканье ног (вытирает о половик), выходила – уже никого, только полоска светапод дверью кухни. Бралась за ручку – броситься молча на грудь – и не входила:ведь он не хочет! Хотел бы – стукнулся б сам, подошел бы сзади и сам обнял бы.Так шли дни: теплый чайник, запотевшее зеркало в ванной, удаляющиеся шаги налестнице – стоило свеситься за перила, и там бы, внизу, голова в решетках, кактополь, –но стояла внутри, подпирая дверь, будто в нее кто рвется, сортировалапочту в две стопки – мое и его, отвечала: «Одну минуту!», откладывала трубку икричала, задрав лицо к потолку, как на базарной площади: «Телефон!»,подхватывала трубку и, убедившись, что в ней направленно рокочет, тут жевешала. И вечно у меня сгорал то чайник, то кастрюля, засорялась раковина,ванна, замачивала и забывала, а потом отчищенный чайник сверкал на плите, какщит, и было стыдно, что я свинья, что я рассеянная, и, воображая сальный комволос, которые он из стока в ванной извлекает, падала духом, что все из-заэтого, все именно из-за этого – что я свинья, неряха, плохая хозяйка, но всегдазнала, нет, не из-за этого, и как все произошло, тоже не видела, – виделатолько темное пятно на асфальте, а тело уже увезли.

Бледная девушка качала головой, и Додикготов был убить ее за это – что с того, что Вера придумывает пикантное прошлое,чтобы придать себе третье измерение в глазах Леши? Вот если бы всем поменятьголовы (история?), чтоб Леша увидел Веру такой, какой ее видит Боб... ИногдаВера, доведенная до исступления, начинала собирать вещи, но Леша знал волшебноеслово. «Пойдешь жить к маме?» – интересовался он невинным тоном носильщика,который только хочет знать, куда заносить чемоданы, и Вера плакала, ела таблетки,безучастно, часами, сидела у окна, смотрела во двор – и оставалась. Додик самрассказал бы такую историю, только в конце повернул бы, что это был кот: блюдцепустое, дверь приоткрыта, в тапках аммиачная вонь...

Плотный, румяный, застенчивый фант, которогопривел Боб, – мямля, но очень настойчиво протестовал, что задание ему далинекорректно: разве люди могут измениться? Разве кто-нибудь когда-нибудьменяется?

 – Сплошь и рядом, – спокойно парировалЛеша, – знавал я одну учительницу математики, и вот однажды, дожидаясь набоек,она сидела в пальто, но в одних чулках, поставив ноги на приступочку; и этоособое чувство беззащитности, когда в рваную пятку дует ветер, и если, скажем,пожар и потребуется куда-то бежать, то твои сапоги в руках чужого мужчины, настроилоее на доверительный лад, и она принялась жаловаться набойщику на жизнь. А онабыла хорошая, стойкая учительница математики, гордилась, что Саше всего шестьлет, а он умеет уже и на лыжах, и на коньках, и вот через месяц у Сашивыпускной вечер, а где взять ботинки, уж не говоря о том, что если этот балбесне поступит в институт, его заберут в армию. Сказала просто так, ничего не имеяв виду, набойщик же, не поднимая головы, ответил, что можно устроить. Онаошалела от радости. В назначенный день прибежала за ботинками, сошлась снабойщиком покороче, его звали Боря. Слово за слово, выяснилось, что и другойбеде можно помочь. Обои, мясо, запчасти из Тольятти: то есть, до этого она быладругим человеком – не брала взяток за аттестат, на юбилеи удовлетворяласьадресом, не репетиторствовала под предлогом связей в требуемом вузе, – теперьже пополнела и похорошела, как у Толстого (у него женщины всегда или полнеют ихорошеют, или худеют и дурнеют), в блузках от Бори – от кутюр – поярчалаволосами, глазами, губами, стала кокетничать, заливаться беспричинным смехом,хотя Сашу все равно забрали в армию. Но теперь, научившись прощать тем, ктопредполагает в то время, как располагает другой, – не сама ли она частенькопрокалывалась, гарантировав поступление, и некоторые родители, из осободотошных, требовали деньги назад – и она отдавала: бросала им в лицо, пустьподавятся! Прощать и уважать чужие проколы – кто из нас без греха, вот и сСашей не вышло, но, по крайней мере, она сделала все, что могла, и из уваженияк Боре свою пачку назад не потребовала.

– Какой перевертыш! – восторженно сказалБоб. – Человек, во всю жизнь никому не поднявший взгляда выше щиколотки, –Крез, Соломон...

– А-а-а, ты все о своем, – скучно заметилЛеша.

 Первым пропал Боб. Сначала его нехватились, но прошла неделя, и Додика мучила совесть: Боб буквально на минутуоставил в кухне на столе новую игрушку, и Додик, в игрушках разбиравшийсяпревосходно, немедленно схватил, взломал и стер Бобов код, наговорил взаменерунды, и тут Боб вернулся; спустя несколько дней, помучив Боба, Додик хотелпризнаться (вдруг у него там что-то важное записано?), но каждый деньполучалось так, что когда он вваливался в дом – Боб уже спал, а когда вставал –