Страницы Миллбурнского клуба, 5 - страница 67

Боб уже ушел, как в Вериной истории, пока вдруг он не понял, что Боба,собственно, уже много дней в квартире нет. Он собрался звонить в милицию, ноЛеша хмуро отчитал его за намерение сдать товарища, и Додик, хотя ничего непонял, испугался и снял с себя всякую ответственность. В конце концов, Леше,который почти каждую историю заканчивал словами «ушел и никогда больше невозвращался», – ему лучше знать.

Дальнейшее поведение Леши в отношениипропавшего Боба отличалось чрезвычайной странностью. Он утверждал, что Бобаникогда и не было. Когда Додик упоминал имя, Леша поднимал бровь, и Додикчувствовал себя сумасшедшим. В конце концов, вспоминать перестал и он:во-первых, все это естественно отошло на задний план, загородилось другимисобытиями, а во-вторых, кому охота чувствовать себя сумасшедшим.

Дальше Леша стал отрицать существованиебледной женщины, которая являлась неизвестно откуда и уходила неизвестно куда.Додик буквально тыкал в нее пальцем, а Леша прищуривался и спрашивал: «Да гдеже?». «Что ты стоишь, скажи что-нибудь!» – требовал Додик у женщины, но та толькобеззвучно смеялась, и взгляд у нее был осуждающий.

Теперь Леша, откровенно избегающий Додика,общался только с замкнутым прыщавым парнем – Писателем, как его называли вквартире, и с ним же, вдвоем, не приглашая ни Додика, ни Веру, ни другихжильцов, иногда по-прежнему играл в «веришь-не веришь» на кухне.

– Оказалось, что в тюрьме он добыл доску иежедневно упражнялся на воображаемых клавишах. Веришь? – приглушенно доносилосьдо Додика из-за стены, когда он пѝсал в туалете, доверху взбивая содержимое унитаза в белую пену. –Вторая история. Когда-то я жил в одном старом доме, с другими такими же, ипитался почти исключительно супами из пакетика. Очень удобно. Мы называли их«суп в конверте». И вот однажды я ел такой суп – это была куриная лапша, – и что-томеня насторожило. Знаешь, фигурная такая лапша – звездочками, кубиками,ромбиками? У меня в супе лапша была нарезана в виде букв. Я пригляделсяповнимательней, и меня передернуло. Прикинь – ешь и читаешь свой суп.

Леша долго молчал. Додик прислушивался,шаря рукой в бачке, чтобы приоткрыть клапан и спустить воду – бачок сливалсятолько вручную.

– И вот именно тогда, в той тарелке супа, япрочитал свою первую историю – про китайца. Вопрос: во что ты веришь больше?

«Однажды я жил в очень старой квартире!» «Сдругими такими же!» «Мы тогда питались!» А сейчас ты где живешь?! – возмущенноподумал Додик. Но когда, вытирая об себя руку, он ворвался в кухню, чтобыуказать на это Леше, Леши там уже не было, сидел только прыщавый, малахольныйПисатель и шевелил губами. Судя по удрученному виду, Писатель проиграл.

С тех пор он видел Лешу лишь однажды. Онприблизился к нему со спины, когда Леша варил что-то на кухне, и прижал его кплите, не давая ему раствориться, исчезнуть, как тот в последнее время приудобилсяделать, едва заслышав Додиковы шаги.

– Так что же, Бобсика нет? – спросил онвызывающе. – И меня нет? И Веры нет? И Писателя нет?

На этот раз он действительно намеревалсяпризвать Лешу к ответу. Леша помолчал, и гораздо мягче, чем можно было ожидать,каким-то оправдывающимся тоном проговорил в разъяренное Додиково лицо:

– Ведь я только немножко опережаю события.Пойми, у меня такая дурная привычка. Но, по сути, гарантирую тебе, что все этоправда. Никого из них не будет.

– Так что же делать? – жалобно спросилДодик, теряя запал.

Леша, минуту назад умоляюще упиравшийсякулаками Додику в грудь, почувствовал теперь, что путь свободен, и свернувшейся к нему самоуверенной усмешкой отвечал:

– Растворись, Додик. У каждого свой талант.

И решительно отодвинув Додика в сторону,налил себе супу из ковша, сел к столу и, глядя в окно на унылый двор, принялсяесть.

Когда Леша ушел и больше никогда невернулся, Додик понял, в какую ловушку заманил его хитрый Леша: чтоб и дальшесчитать себя порядочным человеком, он не мог позвонить в милицию. Запершись всвоей комнате, среди Лешиных чертежей – план, фасад, разрез – безутешно рыдалаВера. По квартире бродили какие-то люди, новые жильцы, умножаясь с каждымчасом, и все они звали Додика «Костей», отчего он вздрагивал и не мог понять,что обращаются к нему, а не к кому-то еще. Додиком его прозвали уже оченьдавно, за то, что он всех называл додиками – чуваков он называл додиками,штымпов называл додиками, дядей, папиков, мужиков, хмырей, персонажей,человечков, лохов, фраеров, крутых, подкрученных, отморозков, типа друзей –безо всяких смысловых различий называл додиками. Его поражала мысль, чтоквартиру населяют люди, ни один из которых не жил здесь тогда, когда он былДодиком, и эти люди, как ни в чем не бывало, варят яйца по числу собравшихся,квасят в кухне и едят суп «в конверте», рассуждают о вселенском оргазме, какбольшие, приводят в квартиру баб и играют в холодные, безжалостные игры,требующие памяти, внимания и колоссального напряжения воли и ничего не дающие взамен.А теперь ему еще и замуровали дверь. И он повернулся к бледной, растрепаннойженщине, которая ходила за ним по пятам, и крикнул ей: «Это все ты! Я давнозаметил! С твоим появлением все начало плошать и катиться в пропасть: изыди,сатана!».

Он съехал с квартиры, подавленный, ипоселился где-то еще, и каждый вечер шлялся по гостям в неутолимой жаждевернуть потерянный рай, но ему было неинтересно, ему было убийственнонеинтересно среди них – они не играли; он сидел в углу, угрюмый,неразговорчивый, с неудовольствием замечая, что челюсть у него самогозастревает теперь, как приклеенная, и когда он открывает рот, оттуда не