Страницы Миллбурнского клуба, 5 - страница 68

вылетает ни звука; он не мог придумать, что им сказать, но еще ужасней – когдамог придумать, когда ему было просто необходимо им что-то сказать, он пыталсяподобрать слова – простые, общеупотребительные, а в голову лезла однакитайщина; искренне проникшись к какой-нибудь брошенной девушке, он шелпроводить ее специально, чтобы утешить; он говорил ей: «Что ж, он спрятался задверью. Это нормально. Это естественно. Думаю, он побоялся прийти в себя». Ончувствовал, что сейчас получит пощечину, и торопился закончить: «А как же я? –думаешь ты. Я тебе отвечу. Там наверняка есть какая-нибудь щель, но это толькочтоб отомстить, хотя сейчас ты, конечно, говоришь себе, что иначе тебе негдежить. Жить можно везде, можно жить у него под кожей, под ногтями, в крови – ностоит ли ради этого превращаться в фантом?». И отчаявшись, сам понимал: чтобыдонести эту простую мысль, нужно рассказывать с самого начала, но понимал такжеи то, что пока он будет рассказывать, девушка родит, выйдет замуж, и все у нееустроится. Небывалое косноязычие владело им.

На чисто рациональном уровне он,безусловно, догадывался, что тут нет его вины – ну да, он спрятался за дверь, адевушка в своих отчаянных метаниях по квартире вылетела в окно. Кто же могзнать – ну да, все они экзальтированные, – но перепутать окно с дверью?! Тут ужДодик решительно ни при чем. Но его все тянуло и тянуло к этим девушкам, ссилой, прямо пропорциональной их близости к окну...

Стоило ему немного выпить, и у негоначиналось то недержание челюсти, которое раньше он подмечал у других. Проживаяв той, первой квартире, он пил редко и мало. «Да ну, на тебя только продуктпереводить», – говорили приятели, видя, как он категорически не меняется отколичества выпитого спиртного; возбуждался он только от игры; теперь же гонялсяза людьми по комнате, как делают чемоданы, мышеловки и порванные башмаки вмультфильмах, щелкал челюстью, но что-то подсказывало ему, что орех ускользает,и все его действия отличаются крайней неэффективностью. Собирая орехи, он шарилпод стульями, за пианино, по карманам у себя и у других людей, он ползал пополу, заглядывая во все щели, а его пинали ногами, его били по щекам, над нимсмеялись, его куда-то несли и ставили коленями перед унитазом, как мальчика нагорох, с него стаскивали ботинки, клали его поверх чьих-то шуб и выходили,прикрыв дверь, а он все шарил вокруг себя, разыскивая потерянные орехи, изаливался слезами, потому что не мог их удержать.

Однажды его попросили проводить в аэропортдевушку, чью-то сестру. Додик был добрый малый, и его вечно о чем-то просили –перевезти мебель ... да, в основном, в последнее время, для работы с тяжестями,и в конце все чаще стали дарить бутылку водки – или она просто оставалась навиду, как бы ненужная. Додик увидел чемоданы сестры и понял, почему вызвалиего, а не сразу такси. Он взмолился, что с такими чемоданами ее все равно непустят в самолет, что она напрасно мучает его и себя, но чья-то сестра надменностояла над ним, как наездница, поигрывая стеком о сапог, и Додик поволокчемоданы вниз.

В такси он попытался выяснить, куда оналетит, но девушка равнодушно смотрела в окно на пыльное шоссе, загроможденноедвижущимся железом, как ожившая свалка. Додик оставил ее и стал разговаривать сЛешей: я вспоминаю наш последний разговор и очень волнуюсь за тебя. Он распекалего просто, по-отечески, даже по-матерински: Вера, Бобсик, – ты говорил, –разве это люди? Это х** на блюде, – так ты сказал, а я запомнил, хотя этоужасно несправедливо, и ты избавляйся от этого наполеоновского комплекса. Вотони, люди, никуда не делись, – и он озабоченно всматривался в просвет междудвух сдавивших машину грузовиков, как там дальше, неужели вот так до самогоконца, – ох, не опоздать бы... Вот эта девушка, которая уставилась в окно... Яникогда тебе не рассказывал? Я вообще многого не успел: про дрессированногоглиста, вылезающего на рынке, в мясных рядах, на запах сырого мяса, но бог сним, с глистом, а ты вот лучше послушай... Пусть я считаюсь у вас косноязычным,я все равно скажу. Одна моя знакомая возвращалась домой поздно ночью. Напустынной улице она услышала шаги за спиной и наддала ходу, но шаги ускорились,догоняя. Она побежала. Побежал и тот. Ворвалась в подъезд, ринулась вверх полестнице. Дверь внизу хлопнула – он тоже вошел. Она бежала и звонила во вседвери. Никто не открывал, и так она добежала до самого верха, до запертой дверина чердак, и прижалась к ней, а он уже взбегал последний пролет. И вот, когдаон был уже совсем близко, на расстоянии вытянутой руки, она хотела крикнуть«Караул!», но от страха у нее пропал голос и заплелся язык, и она смогла толькоочень тихо, но очень отчетливо произнести: «Ура». Тогда этот додик отпрянул,сплюнул ей под ноги и побежал вниз по лестнице. И ты мне, пожалуйста, поверь,потому что, признаюсь тебе, про глиста – это неправда, а тут – правда.

Они не косноязыкие – просто их что-тонапугало до смерти. И они лишились дара речи, с горя, со страха, с тех пормолчат, изъясняются жестами и анекдотами, хотят пожаловаться – и беззвучноплачут, как лабораторный баран, у которого берут кровь из яремной вены, иликричат «Ура!» там, где надо бы кричать «Караул!». Вот и эта сестра вовсе ненемая. Она говорит на языке вымершего народа. И вместе с таксистом Додик вылезиз машины и разглядывал вмятину на крыле, а таксист матерился сквозь зубы. Ваэропорту девушка молча расплатилась с таксистом, а Додик уцепился за чемоданыи потащил.

Неуловимо похожая на кого-то (должно быть,на брата, с которым он неоднократно квасил, хотя что это был за брат, Додикприпомнить не мог), девушка стояла посреди зала, окруженная чемоданами, и