Страницы Миллбурнского клуба, 5 - страница 69

недовольно взглянув на него, сказала, что надо бы узнать, с какой стороныподходить на рейс. Слова неродного языка давались ей с трудом, она цедиласквозь зубы, чуть не сплевывая, но Додик не обиделся, а пошел читать табло, итут только вспомнил, что она так и не сказала ему – какой рейс. Он вернулся, иу него сжалось сердце: она стояла так одиноко, что Додик подумал – вдруг оналетит на похороны или на прослушивание, на котором ее наверняка забракуют. Емузахотелось утешить, подбодрить, сказать что-нибудь типа – не робей, прорвешься,и он, уже смутно догадываясь о природе ожидающего ее несчастья, принялся рассказыватьсамую легкую и самую веселую из историй, про одного моего знакомого, которыйпопал галстуком в факс и передался в Австралию, передался вполне, хотя там,конечно, он был бледный, плохо читался, и ему обрезали конец, но – историяимела счастливый исход – оригинал впоследствии попал под машину (неудивительнопри такой рассеянности – взять тот же галстук), и родные затребовалиперепослать его назад, и что вы думаете, операция удалась, хотя вдобавок кбледности и теперь уже совершенной нечитаемости он пошел полосами, но дляродных это в любом случае лучше, чем совсем ничего...

Он взглянул и подумал, что эта навязчиваяманера – она крутила пальцем у виска и тут же, в продолжение жеста, опускаларуку и согнутыми костяшками стучала по любому попавшемуся под руку предмету,назначенному символизировать деревяшку (в данном случае – об ручку чемодана, акогда к ним вплотную притерся грузовик и, вдавившись, упрямо проскребся впередвдоль дверцы, стучала перед собой, по пластику обшивки, а когда таксисттребовал от нее какой-никакой компенсации, крутила пальцем у виска и стучалаему по бамперу, таксист проследил глазами ее пальцы, зло сплюнул и смолк), –этот жест, замысловатый и длинный, как туземный танец, – вовсе не нервный тик ине дурная привычка, а знак препинания в языке вымершего народа, и емузахотелось тоже говорить на этом языке, или чтобы она говорила на языке еговымершего народа – Леши, Бобсика, Веры, Писателя. Хотя языки у них были, он эточувствовал, близкородственные, но для языков это только хуже – путаютсяодинаковые слова, которые значат совершенно разное, а слова, казалось бы,базовые, индоевропейские, в этом близкородственном языке звучат совершеннопо-другому, занесенные ветром, кочевниками с другой планеты, прижившиеся,пустившие корни, наплодившие вокруг себя кучу всего – и все по чистойслучайности... И он улыбнулся, повторяя приветствие – пальцем у виска,костяшками по ручке чемодана – и сказал: «Вторая история...», неспростаневедомый брат попросил его, а мог отправить на такси, дело не в чемоданах,хотел, значит, чтобы был свой человек, знакомый, теплый, чтобы проводилпо-людски, а он что – он готов махать и вставать вслед на цыпочки, кактушканчик, высматривать поверх голов, даже перекрестить на дорожку, если бы егопредупредили, что это потребуется, или трижды расцеловать, он бы не отказался –но брат ничего не сказал, приходится самому ориентироваться в чужом горе, а воти другой знак препинания – она нетерпеливо стучит пальцем по стеклу своихчасов...

Чья-то сестра раздраженно катила чемоданына колесиках, а Додик бежал рядом, торопливо договаривая, что он будет тут,никуда не уйдет, что если чемоданы не примут или что-нибудь вообще не примут,он будет ждать, пусть она помашет, он возьмет и передаст брату, и пусть несердится – это только история, а вообще, все у нее будет нормально, разве чтопоначалу трудно без языка, а потом все всегда хорошо кончается. Она не слушала,он досадовал на себя, на свое косноязычие, и непроизвольно держался рукой загорло, промочить бы горло, и слова польются рекой, и все станут его понимать, ион будет сидеть в их кругу, благодушный, красный, балагуря о том о сем, вызываяобвалы смеха удачными шутками и виртуозной игрой слов – душа общества, теплая,пульсирующая душа, вмещающая в себя их всех. Он держался рукой за горло имучился, что она его как-нибудь не так поймет, решит, что он намекает, но онане обращала на него никакого внимания и в какой-то момент просто растворилась втолпе, так и не помахав – хотя он стоял и ждал.

Если б она не уехала так внезапно, онженился бы на ней (так же, как на других девушках, вызывавших сочувствие),чтобы выиграть время на объяснения. Наплодил кучу рыжих, веснушчатых,плосколицых додиков – обстоятельных хозяйственных мужичков лет семи, угрюмыххмырей, похожих на своих мамаш, – а некоторые из них и вообще были не его, –дешевых фраеров с плейерами, человечков, персонажей и – увы – одного отморозка,который впоследствии сел. «Вот видишь, Леша! – шептал он, превращаясь впитательный гумус, в добрый щедрый навоз, пока какая-то баба в ночной рубашкетащила его за волосы по снегу. – Вот видишь! А ты грозился, что мы умрем!». Ачья-то сестра в это время затолкала ручную кладь под кресло, надеясь, что ее незаставят переложить все это в полку над головой, – вдруг ей понадобится свитер,книжка, жвачка, но ничего этого ей уже не понадобилось.

Под ней, как слепые грибы-шампиньоны, рослиоблака, и один за другим самолет нагоняли восходы, катясь оранжевой толпойапельсинов из наклонного ящика. Не просыпаясь, соседи наощупь спускали створку иллюминатора,но снова и снова, перегибаясь через колени, укутанные тонким самолетным пледом,она поднимала створку вверх, впуская очередной сноп солнечных лучей, бьющий поглазам – несказанное, несказуемое, – неутомимый овод вселенского оргазма, сноваи снова догоняющий и жалящий нутро. Время летело день за днем, длиной в полчаса